Дарья Заварзина: Папа родился в семье архитектора Александра Алексеевича Заварзина и микробиолога Нины Борисовны Заварзиной (Исаченко). Александр Алексеевич сделал ряд известных памятников, например памятник П.И. Чайковскому у консерватории, А.С. Грибоедову и Ф. Энгельсу. По семейной легенде, скульптор Александр Кибальников создавал памятник В.В. Маяковскому на основе образа дедушки. От отца папа унаследовал талант художника, инженера. Это можно видеть даже по его почерку. Не говоря уже о том, что папа в дальнейшем сам придумывал нужные ему приборы для исследований, делал чертежи и отправлял в мастерскую Института, где по ним создавали уникальное оборудование, так необходимое в работе микробиолога. Работники мастерской, стеклодувы очень любили папу.

На самом деле, папа долго колебался между профессией архитектора и научного сотрудника, но в 1948 году умер его дедушка, известный микробиолог, академик Борис Лаврентьевич Исаченко, и папа решил, что должен поднять и нести этот стяг, выпавший из рук деда.

(Г.А. Заварзин, Микробиология Т. 66, 1996 с. 521-529).

Так вот, когда дядя приехал в Москву, он привез нам в подарок игру «Голодные бегемотики»: нужно было нажимать на хвостики, чтобы бегемотики проглатывали шарики, чей бегемотик больше проглотит, тот и выиграл. Игра была настолько азартной и шумной, а мы находились в полном восторге, забыв обо всем, что папа вышел из своего кабинета в совершенно полном недоумении, чтобы выяснить, что тут происходит.

Анна Заварзина: В нашей семье была строгая субординация с родителями. Например, мы могли звонить им на работу только в случае крайней необходимости. Это совсем не похоже на то, как сейчас мы общаемся с нашими детьми. Помню, как-то мы поссорились с Дашей, выбежали из квартиры на лестничную клетку без ключей и захлопнули дверь. Попасть домой не получилось, тогда дворник позвонил родителям, они вернулись домой с большим неудовольствием — ведь тогда было очень сложно уйти раньше с работы, и за такие проделки хотели лишить меня праздника: событие случилось как раз накануне моего дня рождения.

Летом папа без конца работал на дачной веранде в нашем родовом гнезде, в Абрамцеве. Но иногда мы все-таки играли вместе, и это тоже были очень яркие воспоминания, наверное, потому что редкие. Папе нравились активные игры: бадминтон, вышибалы, чехарда — мы прыгали через него, а он — через нас. Было очень весело!

Дарья Заварзина: На зимних каникулах мы ходили на лыжах: когда мы уставали, папа брал нас на буксир, поскольку мы ходили в дальние походы по местным лесам в Абрамцеве до тех пор, пока ноги не отморозим. Теперь эта традиция перешла нам.

Помню, под Новый год лепили пельмени всей семьей, а папа в это время читал «Вечера на хуторе близ Диканьки». Тихо, никого нет, только наша семья. Очень теплые воспоминания сохранились с того времени.

Анна Заварзина: Обычно вокруг папы всегда были люди, но папа, будучи интровертом, уставал от общения, поэтому гости к нам приходили не часто. Исключением являлись приемы, которые устраивались для иностранных гостей.

Дарья Заварзина: Надо сказать, что к нам приходили не просто ученые, а первые величины в области микробиологии, прежде всего, немецкие исследователи: Ганс Гюнтер Шлегель, Петер Хирш, Фриц Виддель, Берхард Шинк, Георг Фукс, Карл Штеттер, Эрко Штакенбранд и другие, поскольку наши родители вели международное сотрудничество на очень высоком уровне. Мама до сих пор поддерживает связь с некоторыми из них.

Однажды Ганс Шлегель — автор ставшего классическим учебника по общей микробиологии — даже пригласил нас с Аней к себе в гости в Германию. Для нас это было невероятное путешествие. Потом он еще приезжал в Москву и держал на руках Пашу, сына Ани. Мы шутим, что шестимесячный Паша уже тогда пропитывался микробиологией на коленях великого Шлегеля.

Будучи интровертом, папа был вынужден брать на себя роль экстраверта: постоянно общаться с людьми. Многие приходили к нему за советом, и он никому не отказывал, хотя все это давалось ему очень непросто. Недавно со мной произошла курьезная история. В наш институт приехал исследователь из Узбекистана почтенного возраста, чтобы только отдать поклон и сфотографироваться со мной, как с дочерью Георгия Александровича. Он был на конференции в каком-то другом институте, но счел это совершенно необходимым. Естественно, я не знала этого человека и не смогла поддержать беседу должным образом, отчего потом очень переживала.

Она была его руками. Ведь у папы со временем оставалось все меньше времени на экспериментальную работу в лаборатории, хотя он очень это любил и, по словам коллег, делал виртуозно. Основную часть времени он проводил за письменным столом, занимаясь, как он иногда в раздражении говорил, «писаниной». По-видимому, отсутствие возможности работать руками его тяготила.

Анна Заварзина: Родители воспитывали нас в своей особой манере, которая была привычна им. На самом деле, стоит отдать им должное: умение организовать свое время, воспитание трудом — это, безусловно, то, что сегодня помогает в работе и жизни. Например, когда я ставлю какие-то эксперименты, то запускаю процессы, не требующие моего участия, и параллельно выполняю несколько других.

Анна Заварзина: Папа редко говорил прямо, какого пути он хотел бы для нас в будущем, но он старался привить нам любовь к биологии. Это же я стараюсь привить и своим детям, беру их в поездки и экспедиции.

Есть одна история, о которой до сих пор вспоминают: как я выбирала кафедру. Я плохо понимала, куда мне идти и как дальше развиваться. Папа решил за меня, что я пойду на кафедру биологии почв, уже выбрал научного руководителя и практически выбрал тему, но нужно было пройти собеседование. Помню, иду на него и думаю, что делать: ослушаться родителей не могу, но в то же время хочется что-то попробовать самой. Причем хотелось чего-то совсем другого, поскольку казалось, что мне будет тяжело трудиться в той же области и постоянно находиться, скажем так, в лучах научной известности родителей.

В результате я пошла на кафедру химии почв к профессору Дмитрию Сергеевичу Орлову, и считаю, что мне очень повезло в жизни. Сейчас с сотрудниками кафедры биологии почв у меня тесные взаимодействия. Так или иначе, я пришла в биологию и микробиологию, но таким окольным путем через собственный выбор.

А почему я сказала, что меня мутит от бактерий? Все дело в Метаносарцине.

Дарья Заварзина: Наше детство прошло под знаком Метаносарцины, потому что ей была посвящена кандидатская диссертация мамы, и о ней дома могли говорить бесконечно. Они с папой стояли у истоков культивирования анаэробных микроорганизмов и взялись за самую сложную группу архей — метаногенов, группу строгих анаэробов, которые не переносят кислород даже в минимальной концентрации. Для них нужно было создать особые условия выращивания, которых в стране просто не существовало. Папа любил решать такие, казалось бы, невыполнимые задачи: сложные, по-настоящему поисковые, с совершенно неточным результатом и нулевой гарантией успеха.

В магазине «1000 мелочей» на Ленинском проспекте покупали бутылки и приспосабливали их под нужды исследования, и, конечно, проектировали собственные приборы. Сейчас, к сожалению, мастерской уже нет и не осталось этих слесарей с большой буквы «С», которых Баталов изображал в фильме «Москва слезам не верит» и которым физики обязаны своими докторскими. На самом деле, это же не фигура речи, это реальность. В Институте до сих пор пользуемся плодами творческой мысли Георгия Александровича.

Так мы и выросли под Метаносарцину и других микробов, и я думала про себя, что уж кем я точно не буду, так это микробиологом.

Анна Заварзина: В университете у меня был такой юношеский нигилизм. Мне хотелось все делать самой, без папиного участия. Папа достаточно много со мной разговаривал на научные темы, но аккуратно, пытаясь, видимо, косвенным путем заронить мысль в благодатную почву и навести меня на путь, который казался ему привлекательным.

Когда после защиты диссертации я опять оказалась на распутье, не вполне понимая, чем заниматься дальше, папа организовал короткую стажировку в Институте биохимии и физиологии микроорганизмов в Пущино, в лабораторию Людмилы Алексеевны Головлевой, сказав, что там у них есть фермент, всесильный в плане гуминовых веществ. Я внутренне опять сопротивлялась, но поехала и вот по сей день, уже 20 лет я сотрудничаю с коллегами из этой лаборатории и занимаюсь исследованием роли лакказы в образовании и трансформации компонентов органического вещества почв, изучаю, как этот фермент способствует стабилизации углерода в почвах и влияет на цикл углерода. Разработке этого вопроса было посвящено несколько грантов, в том числе первый грант РНФ под моим руководством. Попытка Георгия Александровича вернуть меня в лоно, близкое к микробиологии, в общем-то удалась.

Мое студенчество пришлось на непростые 90-е годы с нестабильными зарплатами, периодически появлялись мысли сбежать из науки. Например, приятной казалась работа в компании, которая продает оборудование.

В результате отправил меня в Палеонтологический институт, где тогда реализовывалась государственная программа, связанная с вопросами становления наземных экосистем и климата. Говорит, попробуй разобраться, что было с гумусом. Я помню, что была в полном ужасе. Трудно сказать, что происходит с гумусом сейчас, а уж тогда — тем более.

Видя мои мучения, папа написал мне страничку текста и сказал: «Прочитай, тебе, наверняка, тут все не понравится, и напиши, как считаешь нужным». Вначале я прочитала и подумала, что мне все нравится и как это может не понравиться то, что написал папа. Потом перечитала, мне действительно не понравилось, и я переписала по-своему. Исследования в Палеонтологическом институте вылились в еще одно научное направление: изучение возможных путей образования гуминовых веществ до появления на суше высших растений. Необходимо было понять, какие ранние организмы могли быть источником фенольных соединений, которые считаются ключевыми предшественниками гуминовых кислот, которые, в свою очередь, составляют специфическую часть гумуса. С этого началась работа с лишайниками.

С лишайниками связано и случайное открытие. Однажды в экспедиции, посвященной первичному почвообразованию, я в ожидании, пока коллеги найдут почву среди камней, начала опускать растущие вокруг лишайники в раствор с субстратом АБТС. Вообще его взяли для других целей — выявления активности фермента лакказы в почвенных образцах (фермент участвует в разложении основного компонента древесины — лигнина — и в синтезе и разрушении гуминовых веществ почв). Раствор позеленел, что предполагало наличие лакказной активности. Я позвала своего троюродного брата Алексея, лихенолога, и показала ему, что получилось. Кстати, это еще один пример семейного научного сотрудничества. Так мы открыли лакказы в широкой группе лишайников, что позволило предположить, что лишайники были одними из первых организмов, которые могли быть источником и предшественников фенольных соединений и ферментов — лакказ для образования гуминовых веществ. Это еще пример научного везения, потому что мне всегда нравились лишайники как объект исследования: они красивые и растут в красивых местах, и хотелось с ними работать.

После, под руководством Елизаветы Александровны Бонч-Осмоловской и Александра Игоревича Слободкина я защитила диссертацию, а через три дня после защиты родила дочь Ксению. Через полтора года появился сын Александр, и я продолжала вести с папой разговоры о том, что наука — не мое, тем более, геохимию я забыла, а микробиологию я не знаю, вот сижу между двумя стульями с чувством, что сейчас рухну.

С детства меня интересовало искусство. Как и у папы, у меня были склонности к художественному направлению работы, созданию вещей своими руками. Я все время жаловалась, что я совсем не ученый и хочу пойти другим путем. Но папа напоминал, что художники нищие, что жить от заказа до заказа, как жил его отец, тяжело, а в науке можно иметь стабильную, материально обеспеченную, интересную жизнь. Конечно, когда он так говорил, он не знал, что в будущем научные сотрудники могут сталкиваться с трудностями.

Сегодня, мне кажется, я успешно реализую эту идею и в какой-то степени чувствую себя связующим звеном, которое помогает найти что-то общее на стыке двух наук, что другие не видят.

Дарья Заварзина: Моя работа, которой я сейчас занимаюсь при поддержке РНФ, посвящена анаэробному циклу железа, микробным процессам, преобладавшим на Земле еще задолго до появления человека, когда в атмосфере не было кислорода, и многие микроорганизмы получали энергию за счет окисления или восстановления минералов железа. Наши последние экспериментальные данные по новым возможностям бактерий, думаю, папе очень понравились бы, прежде всего, своей красотой, научной эстетикой.

Павел Погожев: Мы с дедушкой постоянно мастерили на даче какие-то поделки из подручных средств, вроде бутылок из-под сока. Любили смотреть футбол по вечерам, а потом делать бумажных футболистов и играть в них. В то же время я хорошо помню о запрете заходить в кабинет, если дверь закрыта. На стенах дачи висели напоминания: «Взрослые детям не игрушка», «Уважайте время взрослых».

Меня никто не подталкивал к научной деятельности. Да, я ходил несколько раз в Институт микробиологии и смотрел в микроскопы, разглядывал всякие бактерии, но меня больше привлекала география: рассматривать карты и флаги. Когда подрос, интересы сменились, стечения обстоятельств привели меня на факультет почвоведения, вслед за родителями. Кстати, здесь мне хватает и географии. Сейчас я учусь в магистратуре и изучаю влияние космоса на земные микроорганизмы. Пока мне нравится, а буду ли дальше заниматься наукой — не знаю, время покажет.

Дарья Заварзина: Будучи по своей сути наблюдателем, папа наблюдал за внуками и присматривался к их потенциалу. Но поскольку у Георгия Александровича раньше не было опыта общения с мальчиками, он, наверное, считал Пашу и Сашу вполне безнадежными: много шалят, мало читают. И наоборот, видел потенциал в девочках, более внимательных и старательных, на его взгляд.

Обе мои дочери не минули естественнонаучного направления семьи. Старшая в этом году закончила кафедру гидрогеологии, куда попала приблизительно так же, как и мы. Мы всегда вдохновенно рассказывали ей о геологическом факультете. Тем не менее, Ксюша выбрала свой путь и собралась на физфак, но по сумме баллов попала на геологический факультет и затем, опять же, по сумме баллов оказалась на кафедре гидрогеологии. Ей тоже непросто было учиться, потому что ее папа работает на этой кафедре. Паша с Ксюшей нас хорошо понимают.

Младшая, Таня, поступила в лицей на биохимическое направление. Однажды она пришла и сказала, что ей нужно сделать проект — провести исследование, желательно с научным открытием. Такой образовательный подход позабавил и немного шокировал, но нечего было делать, решили попробовать. Я взяла Таню на конференцию на Байкал, где мы отобрали пробы, а по возвращении она под моим руководством провела все лабораторные манипуляции. Мой супруг-гидрогеолог на основе фондовых материалов построил геологический разрез скважины, который позволил сделать некоторые важные выводы и в самом деле совершить небольшое открытие. Так мы поработали семейным тандемом.

Потом выяснилось, что школьные проекты были необязательны к выполнению. После неудачного опыта учебы в Губкинском университете — Тане совершенно не подошла рейтингово-балльная система, практикующаяся там, она поступила на родной нам геологический факультет, но на геохимическое направление. Надо ли говорить, что ей тоже будет непросто…

Дарья Заварзина: Мы интегрированы в семейное прошлое как в духовном смысле, так и физически. И речь не только про переданные знания и эксперименты. Анна Георгиевна живет в квартире, в которой обстановка кабинета, например, остается неизменной со времен Бориса Лаврентьевича. Та же мебель, тот же резной, дубовый стол — комнатообразующий предмет интерьера, за которым работали два академика — Борис Лаврентьевич и Георгий Александрович.

Я ездила на практики и в экспедиции в шерстяном, коричневом свитере Бориса Лаврентьевича. Он был проеден молью, но я нашила на дырки сердечки из черного вельвета и заштопала нитками мулине. Сейчас я часто пользуюсь набором полевых инструментов Георгия Александровича.

Все дело в том, что биогеохимические циклы, являющиеся базой для функционирования биосферы, остаются неизменными. Да, в истории Земли произошли изменения, связанные с появлением растений и смещением баланса в сторону высшей и низшей растительности, то есть в сторону эукариот. Но, в общем и целом, вся система работы биогеохимических циклов по-прежнему основана на действии прокариот. Например, фиксация азота из атмосферы осуществляется исключительно прокариотами и без нее мы с вами сразу помрем. Помимо этой теории, даже целого мировоззрения, Георгий Александрович создал крупную и успешную научную школу, что всегда непросто. И особенно это нелегко, если ты закрытый человек, которому проще было бы работать одному. Но папа пошел по пути расширения своих интересов и привлечения учеников, что требовало от него, безусловно, больших усилий.

Папа задал нам очень высокую планку, которой нужно соответствовать. Эту высоту не перепрыгнуть, да у нас и нет таких амбиций. Но положение обязывает либо делать свою работу хотя бы хорошо, либо совсем никак. Каждый день я прохожу мимо мемориальной доски папы, висящей на стене в Институте, где представляю четвертое непрерывное поколение представителей нашей семьи, работающих в его стенах.

Конечно, династия таких успешных ученых — это достоинство, несущее даже некоторые привилегии, но это и огромная ответственность. Например, моя фамилия помогла мне поступить в биологическую школу, поскольку отвечала я не очень уверенно. В результате потом я испытывала большую неловкость. Такая медаль всегда с двумя сторонами.

Павел Погожев: От тебя постоянно чего-то ждут, каких-то сакральных знаний. Это тяжело. С другой стороны, известная семья — это гордость. У меня есть дедушка, интервью у которого брал даже Александр Гордон.

С одной стороны, в очень ограниченном участке муравейника, с другой стороны, контактирующим с другими участками естественных наук — геологией, почвоведением, физикой, химией и т.п. Конечно, наш личный вклад по сравнению с папиным соотносится примерно как песчинка и большая веточка, но зато нашим участком заинтересовались, опять же во многом благодаря работам папы, муравьи — ученые из соседних участков — и помогают нам.

Так что работа идет, и хотя порой кажется, что работаешь ты совершенно напрасно, что никому это не нужно, и что заметных изменений в структуре муравейника нет, на самом деле, участок муравейника, на котором трудилась и трудится, и, кто знает, может, будет трудиться и дальше наша семья, чуть-чуть подрос. В минуты оптимизма это воодушевляет.