Петр Чумаков: Династия Чумаковых — это пять поколений, связанных с биомедицинской сферой. Мой прадед по материнской линии, Константин Васильевич Ворошилов, был ректором Императорского Казанского университета, физиологом, учеником знаменитого ученого Ивана Михайловича Сеченова. Моя бабушка, Екатерина Григорьевна Грудинская, которая меня растила, была микробиологом. После ранней смерти ее мужа, моего деда, ее вторым мужем и отчимом моей мамы стал профессор Андрей Иванович Саватеев, основатель первой Пастеровской станции в России и специалист по бешенству. В конце 1930-х он был репрессирован и погиб где-то в Сибири при очередном пересыльном этапе.

Наибольшее влияние в широком, общечеловеческом плане на меня оказала именно бабушка, которая после рождения внуков вышла на пенсию и полностью посвятила себя семье. Ее мать Александра Семеновна Инштетова была одной из первых женщин, окончивших Высшие женские курсы в конце XIX века, и работала врачом-акушером. Так что медицинское направление в нашей семье передавалось по женской линии.

Моя прабабушка ездила по селам принимать роды — и, конечно, в семье сохранились рассказы о том, как все это происходило. Она путешествовала на подводах с чемоданчиком, в котором лежали инструменты, и всегда держала при себе бутылку с сулемой или хлоридом ртути — ядовитым веществом, которое используется в качестве дезинфицирующего средства. В случае нападения, например разбойников, она могла плеснуть сулемой в лицо, что было ее единственной защитой. Прабабушка затыкала горлышко бутылки большим пальцем, отчего потом на нем на всю жизнь остались следы язв.

Все мое детство прошло в обстановке, где я постоянно слышал разговоры о работе и научные термины. В нашей семье это было нормой. Только спустя время я понял, что это вовсе не обычная ситуация — когда родители не сосредоточены на быте, ведь его у нас, честно говоря, практически не было.

Несмотря на то, что я и мои братья росли в такой семье, дефицита внимания со стороны родителей мы не ощущали. Брат Илья всего на полтора года меня старше, Константин — на год младше. Фактически, мы погодки, поэтому у нас сложился свой детский коллектив. С запозданием в 12 лет родился еще один брат — Алексей.

Cуществует большое семейство энтеровирусов, которые могут бессимптомно присутствовать в организме: они заражают человека, заселяют кишечник, но не вызывают видимых признаков болезни. Так вот, у части привитых детей в период вакцинации в организме находились такие вирусы. Хотя инфекция протекала скрытно, иммунитет все же реагировал, вырабатывая интерферон, противовирусный белок, защищающий клетки организма от заражения. В результате, когда детям вводили живую вакцину, их организм, уже активировавший защитный ответ на фоновую инфекцию, оказывался устойчивым и к вакцинному полиовирусу: тот, в свою очередь, не мог полноценно размножаться, и иммунный ответ не формировался. Тогда мама с сотрудниками выделила множество штаммов энтеровирусов у детей и начала их изучать. Она выяснила, что эту интересную группу вирусов можно использовать для профилактики различных заболеваний. Когда они заселяют кишечник, то запускают выработку интерферона, и на некоторое время организм становится невосприимчивым практически к любому вирусу.

Конечно, в то время подобные выводы казались преждевременными, ведь вирусы ассоциировались, прежде всего, с опасными инфекциями. Поэтому сама идея целенаправленно вводить живой вирус в организм вызывала серьезные опасения. Никто не знал, к каким отдаленным последствиям это может привести. О вирусах тогда знали еще очень мало, поэтому такие исследования продвигались с большим трудом. Более того, они сталкивались с серьезным сопротивлением — в том числе со стороны медицинского руководства. В итоге эти работы были довольно жестко прекращены.

Мой папа, Михаил Петрович Чумаков, вырос в крестьянской семье. Его отец был ветеринарным фельдшером в небольшом городке Епифань Тульской области. Старший брат Михаила Петровича пошел по стопам отца и тоже стал ветеринаром, а сам он решил выбрать более высокий, как он говорил, путь — поступил в медицинский институт. Хотя вначале он колебался, подумывал даже о юридической карьере, но потом сам вспоминал, что Бог уберег его от этого выбора. Он считал, что если бы пошел в юристы, его судьба могла бы сложиться совсем иначе — и, возможно, не так интересно. В те годы была и высокая вероятность попасть под репрессии, особенно в среде правоведов.

Так он оказался на медицинском факультете Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, который был затем преобразован в отдельный медицинский институт — ныне Сеченовский Университет. Однажды, когда Михаил Петрович был на втором или третьем курсе, ему пришла телеграмма от матери: «отец при смерти, заболел сибирской язвой». Он немедленно поехал домой и успел застать отца еще живым. Нужно было срочно отправляться в Тулу за сывороткой — тогда это было единственное средство, способное спасти больного. Но, к сожалению, Михаил Петрович не успел помочь отцу: когда вернулся, мой дед уже умер. Эта трагедия произвела на него огромное впечатление. Именно тогда он окончательно решил посвятить себя микробиологии и профилактике инфекционных болезней.

Этот случай во многом определил выбор направления медицины, которому мой отец отдал всю жизнь. В его подходе чувствовалась не просто профессиональная заинтересованность, а настоящая внутренняя миссия — спасать людей. Да, многие врачи испытывают это чувство, но у Михаила Петровича оно было особенно обостренным.

Поэтому тот случай с его отцом стал глубоко личным и судьбоносным моментом, который определил не только выбор профессии, но и отношение к делу всей его жизни.

Позже это проявилось и в другом важном эпизоде. В начале 1930-х началось строительство Байкало-Амурской магистрали. Человек начал активно вторгаться в дикую природу, и вскоре возникла серьезная проблема: многие из тех, кто приехал работать на стройку, стали заболевать тяжелой инфекцией — таежным энцефалитом.

В одной из соседних деревень от энцефалита умер крестьянин. Стояла жара, а патологоанатом, который должен был взять образцы для анализа, накануне уехал в Хабаровск, прихватив с собой чемодан со всеми инструментами.

Он занимался множеством серьезных проблем — инфекциями, геморрагическими лихорадками, разными формами нейроинфекций. Но наиболее известным этапом, конечно, стала работа с полиомиелитом, в середине прошлого века.

В начале 1950-х отец стал директором Института вирусологии. Однако пробыл на этой должности недолго — около трех лет. В 1953 году, когда развивалось дело врачей, в институтах начались массовые увольнения сотрудников еврейской национальности. Михаил Петрович отказался идти на это. В результате его исключили из партии и сняли с должности директора.

Тем временем ситуация с полиомиелитом становилась серьезнее, фиксировали крупные вспышки во многих странах, то есть началась пандемия. В 1955 году правительство решило принять меры и пригласило моего отца организовать новый институт, который будет заниматься проблемой полиомиелита с перспективой разработки мер профилактики. Отец выдвинул свои условия: чтобы его восстановили в партии и разрешили оформить брак с моей мамой.

В том же 1956 году в жизни родителей произошли значительные перемены: они поженились, а мы — дети, наконец, получили фамилию отца. Тогда же их направили в большую ознакомительную командировку в Соединенные Штаты Америки. Предполагалось, что за три месяца они должны объехать все лаборатории страны, занимающиеся проблемой полиомиелита. В экспедиции было пять человек: мой отец, моя мать, вирусолог Анатолий Александрович Смородинцев из Ленинграда, еще один эпидемиолог и «особист» — человек, который следил за их поведением во время пребывания за рубежом.

С помощью селекции он получил ослабленные (аттенуированные) штаммы полиовирусов всех трех известных серотипов, на основе которых предлагал создать живую вакцину. Сэбин считал, что такие штаммы безопасны и их можно вводить перорально, вызывая защитный иммунный ответ. Преимуществом живой вакцины перед убитой была выработка кишечной невосприимчивости к полиовирусу, когда при заражении «диким» полиовирусом вакцинированный не только не заболевал полиомиелитом, но и не становился носителем инфекционного вируса. А это означало, что живая вакцина способна прерывать дальнейшее распространение возбудителя заболевания. Однако до настоящей вакцины тогда было далеко. Сэбин сетовал, что конкуренция с Солком не дает развивать это направление дальше: большие финансовые интересы препятствовали прогрессу. Кроме того, были серьезные опасения по поводу безопасности живой вакцины, поскольку существовала теоретическая вероятность приобретения обратной мутации, восстанавливающей патогенность вакцинного вируса. Но мой отец проникся идеей живой вакцины и предложил план по ее разработке из штаммов Сэбина в Советском Союзе; он верил, что ему это удастся. Тогда же Сэбин передал в СССР три вакцинных штамма полиовируса.

Когда родители вернулись в Москву, в первую очередь было налажено производство инактивированной вакцины по технологии Солка. Параллельно началась работа по созданию живой вакцины советской разработки. У Сэбина были только штаммы, но предстояла сложная задача: разработать технологии массового производства вируса, обеспечить контроль безопасности, провести доклинические испытания на обезьянах, а затем переходить к испытаниям на людях, в частности детях, которые заражались чаще. Надо отметить, что эти работы были выполнены в рекордно короткие сроки: работа стартовала в 1956 году, а уже в 1959 была получена вакцина.

Так что мне и моим братьям вводили и «убитую» вакцину, и «живые» капли, которые давали через рот. В итоге у меня до сих сохраняется весьма высокий титр антител к полиовирусам.

Мы с братом, Константином, достаточно рано начали бывать в лаборатории. Поскольку отец в то время был уже директором Института полиомиелита, а мама — заведующей отделом, они постепенно приобщали нас к лабораторной работе. Помню, что еще в юном возрасте — лет в 7–8 — во время кампании по массовой вакцинации детей, мы с братом заготавливали ватные конвертики для шприцев и выполняли другие простейшие, чисто лаборантские задачи. Когда нам было по 15–16 лет, родители доверяли уже настоящую работу: мы выращивали вирусы, наблюдали, как они размножаются на культурах клеток.

Я не помню каких-либо своих колебаний в отношении выбора будущей профессии. Мне было очевидно, что я буду заниматься наукой. В детстве у меня были, скорее, гуманитарные наклонности, я интересовался историей и археологией. Мне представлялось, что когда я вырасту, смогу стать археологом. Но втянувшись в лабораторную деятельность, у меня уже не оставалось выбора, работа увлекала и затягивала. Но после окончания школы надо было выбирать куда пойти учиться дальше – на Биофак МГУ или в медицинский институт.

Вначале я решил поступать на биофак МГУ и даже стал сдавать там вступительные экзамены. Но между экзаменами к нам приехал один из близких друзей родителей — выдающийся ученый Карлтон Гайдушек, который вскоре стал Нобелевским лауреатом.

Это была очень интересная личность. Имея два образования, математическое и медицинское, Гайдушек много времени проводил в Новой Гвинее. Жил там в домике на сваях среди местных племен папуасов и занимался исследованием болезни Куру — редкого заболевания, связанного с ритуальным каннибализмом. Гайдушек первым предположил, что заболевание имеет инфекционный характер и вызывается прионами, измененными фрагментами белка, которые кристаллизуясь в нервных клетках, вызывают их гибель. Из своих поездок он привозил к себе в США детей папуасов, размещал их в своем доме и давал им возможность учиться в школе. В результате у него жило более полутора десятков юных папуасов, которые впоследствии хорошо интегрировались в американское общество, а один, Иван Мбогинтау, которому Гайдушек дал русское имя, даже стал внештатным советником президента Никсона.

Так вот, по пути в Новую Гвинею Гайдушек приезжал в Москву и останавливался у нас. Как правило, я или кто-то из моих братьев сопровождали его, пока он бродил по книжным магазинам. Будучи полиглотом, хорошо понимавшим и русский язык, Гайдушек скупал книги, которые ему нравились, и отправлял их к себе в Америку почтой.

Это оказало на меня очень сильное впечатление и стало решающим стимулом: я загорелся этой идеей и решил, что буду поступать в Первый Московский медицинский институт — сегодня Сеченовский Университет. Тогда среди молодежи медицина не пользовалась популярностью и, к сожалению, многие поступали туда, предварительно завалившись на вступительных экзаменах в МГУ. Ведь экзамены в университете были в июне, а в медицинские институты — в августе. Поэтому там оказывались не только мотивированные ребята, но и те, кто, скажем прямо, не отличался высоким полетом. В первый же год обучения многие из них успешно отсеивались, не выдержав напряженной учебы, а также столкнувшись с необходимостью препарировать настоящие трупы людей, дышать воздухом, пропитанным тленом и формалином.

Надо сказать, что с точки зрения интенсивности учебы разница между вузами была колоссальная. Мой младший брат Костя пошел в школу на год раньше, поэтому одновременно со мной поступил на биофак, и мы учились почти параллельно. Я хорошо помню, насколько вольготной была его студенческая жизнь в университете с относительно свободным графиком. У нас же в медицинском все было иначе: огромный массив информации, анатомия, латынь, десятки костей, мышцы, сухожилия, нервы — все надо было выучить наизусть. Первые два года это было действительно серьезнейшим испытанием. Учебный процесс был очень напряженным, и, честно говоря, я считаю, что это было огромное счастье — пройти через такую школу именно в молодости, когда мозг способен впитывать колоссальные объемы информации.

Эти знания дали прочную основу: понимание того, что собой представляет человек, как он устроен, как заболевает и что нужно, чтобы этого избежать. С самого начала учебы я поставил перед собой цель ловить все, что мне могут дать профессора и преподаватели, тем более, что в то время я застал поистине корифеев медицины, таких как академики Петр Анохин, Дмитрий Жданов, Евгений Тареев, еще «дореволюционный» терапевт Сергей Гиляревский и многих других. Поэтому в институте я все экзамены сдавал на «отлично» и в результате окончил с красным дипломом.

Но и в студенческие годы я продолжал экспериментальную работу в лаборатории. Принимал участие в изучении онколитических вирусов в лаборатории моей мамы, а также стал работать над собственным научным проектом под руководством профессора Вадима Израилевича Агола. Объектом изучения были непатогенные энтеровирусы, те же, что испытывались на их онколитические свойства, а целью работы было изучение ранних стадий инфекционного цикла вируса после его проникновения в клетку. Все студенческие годы, после лекций и занятий я ехал в Институт полиомиелита и допоздна проводил время в лаборатории, часто, когда там уже никого не было. Лаборатория биохимии вирусов, в которой я работал с 1968 по 1974 года, была оборудована самыми современными приборами, позволявшими проводить изучение на молекулярном уровне. Каких-то серьезных открытий я не сделал, но в эти годы накопил ценнейший экспериментальный опыт и освоил много вирусологических и биохимических методов. Погрузившись в исследования, я понял, что именно молекулярная биология даст ключ к пониманию основ всех процессов в организме.

Вадим Агол, блестящий ученый и интеллектуал, оказал на меня огромное влияние в плане понимания значения фундаментальной науки, ее этики и методологии. У Агола была четкая позиция: наука должна преследовать чисто фундаментальные цели, а следующие за открытиями практические приложения — это уже не совсем наука, а предмет деятельности технологов. Тогда, в атмосфере начинавшегося застоя и повсеместной лжи для многих ученых «чистая» наука помогала уйти от действительности в красивый мир исследований нового и непознанного, не держа в голове каких-то конкретных практических целей. Много позже я понял, что такое отношение к прикладным исследованиями не совсем справедливо. Сейчас, когда уже создан солидный фундамент знаний о молекулярных процессах в организме, именно люди, разбирающиеся во всех тонкостях и деталях, способны создавать полезные продукты и технологии. Современная тенденция в науках о жизни связана с использованием массивов знаний для созидания. Наконец, мы можем пожинать плоды от многолетних, крайне затратных, исследований. Но намечается и опасный тренд недооценки значения чисто фундаментальных исследований, стремление поддерживать в основном работы, ставящие конкретные практические задачи. Хотя должно быть очевидным, что без открытия принципиально новых явлений невозможно перейти на следующий уровень развития технологий и прорывных продуктов.

После окончания медицинского института встал вопрос об аспирантуре. Отец, зная о моем желании заниматься молекулярной биологией, настоятельно советовал пойти в Институт молекулярной биологии. Этот институт был основан и возглавлялся тогда его хорошим знакомым, выдающимся ученым академиком Владимиром Александровичем Энгельгардтом. Я так и поступил, и это определило направление всей моей последующей деятельности.

Поступив в Институт молекулярной биологии, я попал в большую лабораторию еще тогда молодого профессора Георгия Павловича Георгиева, который считался восходящей звездой и пользовался огромным доверием и поддержкой со стороны Энгельгардта. Это было время решающих открытий, а также расцвет молекулярно-биологических исследований в СССР, после известного постановления Правительства, подкрепленного солиднейшими вливаниями материальных средств. В Институте появилось много современного оборудования и проводились масштабные закупки зарубежных реактивов. К моменту зачисления в аспирантуру у меня уже был довольно обширный экспериментальный опыт и несколько научных работ, посвященных вирусологии. Это и позволило мне наладить собственные исследования по совершенно новым темам, но также косвенно связанным с вирусами. Это была уже настоящая молекулярно-биологическая работа: мы пытались понять, как реализуется генетическая информация в клетке, как происходит синтез РНК, а затем и белков. Вирусы оказались отличной моделью для изучения этих процессов на уровне отдельного гена. Дело в том, что вирус — это отдельный организм, но некоторые вирусы, особенно онкогенные, могут встраивать свой геном в ДНК человека. Поскольку в таких случаях точно известно, какой именно фрагмент вирусной ДНК встроился, этот участок можно использовать как модель для изучения функционирования генов.

Мне удалось наладить работу с вирусом обезьян SV40, штамм которого я привез из института полиомиелита. SV40 тогда считался одной из популярных моделей для изучения молекулярной биологии гена. Свою кандидатскую диссертацию я защитил именно по этой теме: исследовал транскрипцию, то есть синтез РНК, с матрицы интегрированного вирусного генома.

На разных этапах своей карьеры мне довелось работать за границей. Два раза по году, в 1984 и 1989 годах, я провел в Англии, продолжая исследования гена р53. В начале 2000-х у меня фактически было две лаборатории — одна здесь, в России, а вторая в исследовательском институте Кливлендской клиники в США. Я регулярно перемещался между российской и американской лабораториями: почти каждый месяц пересекал океан, чтобы координировать работу и там, и здесь. Сотрудники российской лаборатории тоже работали в США — по вахтовому методу. В то время поддержка науки в России находилась в очень непростой ситуации, сейчас, конечно, тоже не идеально, но тогда было гораздо хуже. При этом мне было уже за 50, и казалось, что нужно успеть сделать что-то действительно значимое. Так что эти десять лет прошли в постоянных перелетах, но в результате мы получили множество действительно важных и интересных данных.

Примерно с 2010 года в нашей работе произошел довольно резкий поворот: мы фактически вернулись к тому, с чего все начиналось еще в моем детстве, — к изучению онколитических вирусов, то есть вирусов, способных бороться с раковыми клетками. И тут критическую роль сыграл академик Александр Александрович Макаров — тогда директор ИМБ РАН,— который предложил мне участвовать в конкурсе на получение мегагрантов. По условиям конкурса мне предстояло начать работы по совершенно новой для России теме и организовать новую лабораторию в регионе, где я раньше не работал. Выиграв конкурс, мы установили сотрудничество с Новосибирским государственным университетом, где вместе с Сергеем Викторовичем Нетесовым, теперь академиком, построили новую оборудованную лабораторию и привлекли к работе по онколитическим вирусам много талантливых вирусологов, работавших в Новосибирской области. После завершения работ по мегагранту я продолжил работу в этом направлении в своей московской лаборатории в ИМБ РАН. Тогда же я принял решение о прекращении работ в США и полностью сосредоточился на работе в России.

Сейчас мы подошли к критической массе знаний о вирусах — мы понимаем, что опасно, а что безопасно, точно знаем, что определенные вирусы можно использовать как терапевтический инструмент. Наша лаборатория при поддержке РНФ начала углубленные исследования механизмов вирусного онколиза и разработку вирусных препаратов для лечения рака. Эти работы также поддерживаются Федеральной научно-технической программой развития генетических технологий Министерства науки и высшего образования. В короткий срок мы создали терапевтический препарат, который прошел полный цикл доклинических испытаний и на который получено разрешение на проведение клинических испытаний в Центре радиологии и Московском научно-исследовательском онкологическом институте имени П.А. Герцена.

Сейчас в руководимой мной лаборатории сложился замечательный молодежный коллектив. Приходит много студентов, некоторые еще с начальных курсов. Сочетание фундаментальной науки и близких перспектив практических приложений полученных знаний дают мощный стимул для работы и развития. Постепенно выдвигаются новые лидеры, способные вскоре взять на себя ответственность за будущую судьбу лаборатории и направлений наших работ. Восходящей звездой является Анастасия Валерьевна Липатова, исключительно энергичный и талантливый ученый и блестящий экспериментатор, постепенно формирующий вокруг себя собственный стиль и научную атмосферу.

У нас в семье сохранились артефакты, связанные с нашей династией, но, к сожалению, многое было утрачено. В 1992 году сгорел наш дом, и вместе с ним — архивы, фотопленки, письма, рукописи. Тем не менее, кое-что осталось. Я бережно храню карандашный портрет Ивана Сеченова с личной подписью — он подарил его моему прадеду, своему ученику. Остались и отдельные письма родителей, какие-то записи, но многое находилось в старом коттедже на территории Института полиомиелита и вирусных энцефалитов имени Михаила Петровича Чумакова. По просьбе отца перед его смертью я обязался охранять этот коттедж как памятник великой борьбы с вирусными инфекциями. Тем более, что статус коттеджа был неопределенным, поскольку уже лет десять как был списан и подлежал сносу. Но еще при жизни отцу удалось согласовать с директором Института неформальный статус коттеджа с перспективой дальнейшего определения его судьбы. Для этого я был прописан там для постоянного жительства и охранял все, что там находилось в течение тридцати лет. Там была установлена мемориальная доска, проводились встречи соратников моих родителей в памятные даты, предоставлялся доступ для посещения желающим и ознакомления с обстановкой тех лет и хранящимися там историческими документами.

С этим местом вообще связана богатая история. Именно там когда-то был первый кабинет отца, где он работал с начала борьбы с полиомиелитом. Туда приезжали многие знаменитые зарубежные ученые во время посещения Института. Недавно новое руководство решило оформить его в свою собственность, произвести там ремонт и устроить экспозицию, имеющую отношение не только к деятельности отца, но и современной продукции Института и его экспериментального производства. Я предлагал сохранить коттедж в виде мемориального объекта в том виде, каким он был при отце, а не превращать его в новодел в результате капитального ремонта. В коттедже находилось множество фотографий, документов, и наших семейных реликвий, которые хранили атмосферу тех лет. Все, что там находилось, принадлежало семье. Но руководство стояло на своем, и пять лет назад там был затеян ремонт, который до сих пор не завершен, при этом о судьбе коттеджа и вещах отца, реликвиях нашей семьи мне ничего неизвестно.

Дом, конечно, был очень важным для меня и всей нашей большой семьи. В коттедже прошло все наше детство, юность, да и вся жизнь, по сути.

Теперь же мне больно туда приезжать, да и доступа туда для меня нет. Одно время у меня была лаборатория, где по совместительству предполагались работы по созданию новых препаратов онколитических вирусов с перспективой организации их производства на базе Федерального научного центра по разработке иммунологических препаратов имени М.П. Чумакова. Но дело не заладилось: практически ничего из необходимого оборудования так и не было приобретено, а атмосфера стала довольно неприятной. В итоге я уволился, понял, что тратить время в таких условиях бессмысленно. Грустно наблюдать за упадком некогда одного из передовых и наиболее успешных институтов. Остается только верить, что времена повернутся к лучшему и еще сохранившийся потрясающий материальный потенциал Центра позволит на его базе создать высокоэффективное научное учреждение.

Научная среда стала привычной и для моих детей. Супруга, кандидат биологических наук Елена Ивановна Фролова, дочь известного философа академика Ивана Тимофеевича Фролова, когда-то одновременно со мной поступила в аспирантуру в ту же лабораторию ИМБ РАН. Там мы и познакомились, и долго вместе работали. Затем она перешла на работу в Институт биоорганической химии имени М.М. Шемякина и Ю.А. Овчинникова. Дома у нас тоже постоянно звучали разговоры о науке и, думаю, именно поэтому дети в итоге пошли по тому же пути.

Вообще, чувство ответственности за династию, за продолжение дела, осознанно пришло ко мне не сразу. Лишь сравнительно недавно я стал воспринимать свою собственную жизнь как часть чего-то большего — как продолжение пути моих родителей и их предков. Это, наверное, не так уж часто случается — когда ты буквально берешься за то, что не успели завершить родители. И я стараюсь передать своим детям мысль о том, что в науке очень важна преемственность поколений.

Сейчас у меня подрастает внук — ему вот-вот исполнится двенадцать. Есть еще двое маленьких внучат-четырехлеток. Я все приглядываюсь к ним, надеюсь, что, может быть, кто-то из них также выберет путь в науке, продолжит то, что не удастся завершить мне.

После работы в Америке мы с женой привезли в Россию одиннадцать альпак. Для их содержания мы построили ферму в Калужской области, которой сегодня занимается моя супруга. Сейчас там живут уже около сорока особей. Эти животные относятся к семейству верблюдовых и помимо мягкой шерсти и дружелюбного характера, они обладают уникальным биологическим свойством: у альпак есть так называемые одноцепочечные антитела. Обычно антитело состоит из двух цепей — тяжелой и легкой, которые связываются с антигеном и нейтрализуют его. А у альпак есть форма антитела, состоящая только из одной тяжелой цепи. Это делает их особенно ценными: если есть ген такого антитела, его можно встроить в бактерию, которая начнет производить белок — уже без необходимости сшивать две разные цепи. Такие одноцепочечные антитела можно использовать в качестве терапевтических — нацеленных, например, на молекулы, участвующие в иммунной супрессии — ситуации, когда опухоль пытается защититься от иммунной системы. Они могут стать ключом к уязвимым местам опухоли, а также использоваться как лекарство, отдельно или в комплексе с другими терапевтическими средствами.

Сейчас мой сын как раз занимается разработкой таких терапевтических антител, выделенных из организма альпак. Так что наша частная жизнь и научная работа снова тесно переплелись: это стадо — наше личное, мы его сами содержим без сторонней поддержки. Но, при этом, оно дает возможность создавать продукт, который может быть востребован в медицине.

Думаю, мои родители были бы очень рады тому, как все сложилось. Мама умерла в 1986 году, когда мне было 35 — я только начинал вставать на ноги. Отец ушел в 1993, еще до того, как я стал профессором. На тот момент я только защитил докторскую диссертацию. Когда я начинал свой путь в науке, родители меня, конечно, поддерживали, но без назиданий и давления.

Уже позже, когда я учился, проходил аспирантуру, мне порой казалось, что он в чем-то по науке не дотягивает. Я иронизировал над этим, мол, не разбирается в иммунологии, хотя должен бы. Так что обстановка у нас была скорее конкурентная. Мы, новое поколение, считали, что знаем больше, что ушли вперед: вы там свои вирусы во флакончиках выращиваете, у мы до глубин добираемся самыми современными методами. Между тем, Михаил Петрович придавал большое значение научной карьере, он считал, что каждая ступень должна быть заслужена, что за ней стоит конкретный вклад. Он всегда подталкивал вперед, но никогда не помогал напрямую, и за это я ему очень благодарен.

Наука требует не только знаний и настойчивости, но и дипломатии. Нельзя сгоряча высказываться о коллегах или начальстве, нужно держать баланс между интересами дела и атмосферой в коллективе. Пожалуй, в этом мне удалось выстроить свой стиль, отличный от родителей. Отец был властным, требовательным, выжимал из сотрудников максимум. В то время это было оправдано — нужно было срочно решать практические задачи, сражаться с эпидемиями.

Быть частью научной династии — это настоящее благословение, потому что нет ничего лучше, чем ощущать связь поколений. Но это и большая ответственность, потому что, когда ты становишься звеном этой цепи и осознаешь, что продолжаешь дело предыдущих поколений, формируется чувство долга, желание довести все хотя бы до такого уровня, чтобы можно было это передать дальше. Получится ли это у меня — время покажет.

Был период, когда к семейственности в науке относились негативно. Говорили, что династия — это плохо, что родители привлекают к работе своих детей, которые могут быть вовсе не достойны этого. Порой у талантливых родителей рождаются совершенно бездарные дети, которые просто живут за счет их достижений. Но наш опыт показывает, что у мотивированных и успешных в науке родителей могут рождаться и успешные дети. Многое зависит от атмосферы в семье и внимании родителей к духовному развитию детей. У меня был друг, очень яркий человек, академик Константин Георгиевич Скрябин, — представитель третьего поколения академиков в своей семье. Его дед — Константин Иванович Скрябин — был известным гельминтологом. Его отец, академик Георгий Константинович Скрябин, был главным ученым секретарем АН СССР, микробиологом.

Говоря о продолжении научной династии, могу лишь сказать, что по моему опыту выбор научного пути происходит незаметно. Особо не задумываясь, ты вдруг оказываешься на той самой дороге. Когда появляются первые успехи, приходит и страсть, внутренний азарт, рождаются новые идеи. Но чаще в науке сталкиваешься с разочарованиями. Особенно в экспериментальной биологии и биомедицинских исследованиях — большая часть того, что делаешь, не получается. Проекты заканчиваются провалами, приходится все пересматривать и начинать заново, как у нас говорят, работать на мусорное ведро.

Мне, наверное, очень повезло, что я рано выбрал тему, которая позволила мне более 40 лет заниматься исследованиями в одном направлении. На каждом этапе этой работы появлялись интересные открытия, неожиданные факты, крутые повороты и изменения в сложившихся концепциях. И это огромное везение, за что я благодарен судьбе. Я знаю многих, кто всю жизнь трудится, а подвоя итоги, думает: «Что же я сделал?» Есть десятки или сотни публикаций, касающиеся каких-то мелких деталей, без крупного прорыва, что может вызвать разочарование. Хотя в науке важна каждая деталь, не каждому выпадает счастье крупных открытий. Поэтому для фундаментальной науки нужен особый склад ума и характера, чтобы не сломаться, не уйти из науки и не потерять интерес и кураж.

Поэтому главный совет, который я бы дал молодым ученым, — никогда не опускать руки. Когда начинаешь что-то новое, редко все идет так, как ты планировал. Но очень важно не проходить мимо неожиданных результатов, даже если сначала кажется, что это какая-то ерунда. Иногда именно эта «ерунда» скрывает в себе загадки, которые могут привести к крупным открытиям.

Хотя, чтобы совсем не распыляться требуется и определенный баланс, внутреннее чутье: где стоит копнуть глубже, а где лучше вернуться к прежнему направлению. К счастью для меня, я обычно возвращался к прежним объектам исследования, благо, что постоянные концептуальные повороты в области гена р53 не давали скучать. Хочется еще раз повторить — при любой неудаче не надо отчаиваться. Напротив, неудачи надо воспринимать с благодарностью, как ценный опыт, ведь они учат и оберегают нас от дальнейших ошибок.

Мне кажется, быть благодарным за неудачи — это совет не только ученым, но и всем людям, независимо от профессии. Все, что с нами происходит — и радостное, и трагичное — формирует нашу личность. Есть такое понятие — гормезис, при котором неприятные стрессовые ситуации укрепляют нашу выносливость и устойчивость.