История династии началась с Анатолия Васильевича Коршунова. Он родился в 1911 году в Новосибирске, но почти сразу большая семья переехала в Красноярск, который и стал его настоящей родиной. Детство было скромным: отец-столяр много работал, чтобы прокормить семью, мать вела хозяйство и воспитывала детей. С ранних лет Анатолий привык все делать своими руками, и эта привычка стала его отличительной чертой. Уже в школе в нем проснулась страсть к исследованию: он увлекался археологией, участвовал в раскопках на Афонтовой горе, а затем и к геологии — собирал и изучал минералы. Но судьба распорядилась иначе — его сердце покорила физика.

Его научная карьера началась блестяще — он занялся исследованием комбинационного рассеяния света, нового и перспективного явления в физике. Но в 1939 году грянула война. Анатолий Васильевич был призван в армию, служил на Дальнем Востоке, командовал минометным взводом, прошел войну с Японией и демобилизовался только в 1946 году.

Вернувшись в Ленинград, он с головой окунулся в прерванные исследования. В 1952 году защитил кандидатскую диссертацию и по семейным обстоятельствам вернулся в Красноярск.

И даже в этом аврале он нашел время, чтобы вместе с коллегой собрать собственный спектрограф и возобновить исследования по спектроскопии кристаллов.

Эта работа привлекла внимание основателя красноярской академической науки Леонида Васильевича Киренского, и в 1956 году Анатолий Васильевич возглавил лабораторию спектроскопии — одну из трех лабораторий в новом, только созданном Институте физики. Снова пришлось начинать почти с нуля: не хватало специалистов, оборудования. Он лично учил сотрудников, ездил по стране в поисках талантов. Поставленная им научная задача — связать характеристики спектра со структурой кристалла — была блестяще выполнена. Лаборатория росла, появлялись новые направления. В 1963 году он защитил докторскую диссертацию.

Максим Коршунов: Дедушка воспитал троих сыновей, и младший из них, мой отец Михаил Анатольевич, пошел по его стопам, выбрав стезю физика-оптика.

Папа окончил Красноярский государственный университет и, защитив кандидатскую диссертацию, пришел работать в Институт физики, в самую сердцевину дедушкиного дела — лабораторию молекулярной спектроскопии.

Их история с мамой похожа на удивительную случайность, которая была предначертана. Папа родился в Ленинграде, а мама — в Хакасии. Судьба водила их окружными путями: она переехала в Красноярск, а оттуда отправилась покорять Ленинградский университет, поступив на мехмат. Они находились в этих двух городах будто в противофазе, много раз перемещались между ними, но так и не встретились. Соединила их только Красноярская земля, куда мама потом вернулась. Там они и встретились, так как учились в одной группе на физфаке Красноярского госуниверситета. После университета оба работали в Институте физики, хотя и в разных лабораториях.

Оба они связали свою жизнь с Институтом физики. Папа полностью погрузился в фундаментальную науку, работая в лаборатории оптических исследований под началом своего отца. Он начинал как блестящий экспериментатор, собственноручно снимая спектры. Но непростые 90-е годы, с их трудностями с оборудованием и финансированием, заставили многих пересмотреть свои подходы. Не желая отказываться от науки, отец переквалифицировался из экспериментатора в теоретика. Он освоил сложные математические методы описания физических процессов и нашел в этом свое новое, уникальное направление. Мама же занималась более прикладными, инженерными разработками.

Мой путь в науку не был предопределен жесткой установкой семьи. Несмотря на то, что мой дед, Анатолий Васильевич Коршунов, был основателем научной школы спектроскопии в Красноярске, а родители — физиками, они никогда не давили на меня в вопросе выбора профессии. Для меня они были в первую очередь мамой, папой и дедушкой, а уже потом учеными. Наука входила в мою жизнь естественно и ненавязчиво, через повседневные моменты, игры и открытия.

Я хорошо помню, как отец работал над своей кандидатской диссертацией. Стук печатной машинки был фоном моего детства. Я часто прибегал к нему, стараясь отвлечь от работы, звал играть. Когда ему надо было писать кандидатскую диссертацию, он находил мудрые слова:

Потом мы с ним ходили за грибами, и ездили на велосипедах и мотороллере, и строили пристройку на даче, и многое другое. По-настоящему обсуждать науку мы стали лишь годы спустя, после моей собственной защиты.

Общение с мамой тоже было далеко от научных тем. Она часто ездила в командировки во Владивосток с группой инженеров-физиков на испытания научных приборов. Самыми яркими воспоминаниями были не рассказы о работе, а томительное и радостное ожидание ее возвращения домой поздно ночью. Вся семья не ложилась спать, чтобы встретить маму, а она всегда привозила нам подарки. Это создавало ощущение праздника и было гораздо важнее разговоров о физике.

Настоящим центром притяжения в детстве была комната дедушки. Это было особенное место — не просто кабинет, а настоящая библиотека и лаборатория, полная удивительных книг и приборов. У меня вошло в привычку проходить мимо полок и вытаскивать какую-нибудь книгу — будь то книги о животных с красивыми иллюстрациями или даже научный комикс «Тайны катастрофы» Иена Стюарта про инопланетян, открывших нестабильность различных явлений.

Но главным центром притяжения в той комнате был, конечно, сам дед.

Мы часто играли в «ковбоев и индейцев» с целой армией фигурок. Но даже игры плавно перетекали в эксперименты. Однажды я с увлечением цеплял металлические скрепки к подковообразному магниту — синяя и красная половинки казались мне волшебными. Дед наблюдал, а потом спросил: «А сколько скрепок прицепится?». Мы проверили — оказалось, десять. Одиннадцатая уже падала.

Это простое открытие стало для меня настоящим чудом.В нашем доме оптические приборы были такой же частью интерьера, как книги или мебель. Я не воспринимал их как нечто необычное. Это были линзы разных размеров в металлических держателях, а главная диковинка — призма в футляре из многослойной бумаги. Через нее можно было пускать свет и смотреть, как весь мир превращается в радугу. Взрослые всегда были готовы объяснить и показать, как что-то работает. Я мог не понимать, для чего нужен тот или иной прибор с болтиками, но чувствовал, что прикасаюсь к какой-то важной тайне.

В детстве я редко бывал в Институте физики, где работали мои родители и дед. Для меня это место казалось огромным и полным загадок. Воспоминания об этих визитах сохранились отрывочными, но удивительно яркими.

Особенно запомнился компьютер в маминой лаборатории — странный агрегат с зеленым пиксельным экраном. Сначала мне разрешили печатать что-то на клавиатуре, что уже казалось чудом. Но настоящий восторг случился, когда открылся главный секрет: на этом «взрослом» приборе оказались игры! Возможность «спасать Землю от инопланетян» произвела на меня неизгладимое впечатление и, конечно, в те годы затмила в моих глазах всю окружающую научную аппаратуру.

До восьмого-девятого класса мои интересы в учебе были довольно избирательными. Меня увлекали математика и отчасти физика, но особыми успехами я не блистал. А потом будто что-то переключилось внутри — я стал интересоваться разными предметами, и учеба пошла совсем по-другому. В девятом-десятом классе я оказался среди школьников, которых взяли «под опеку» научные сотрудники из Красноярского технологического университета (тогда — Академии), Ольга Анатольевна Кудрявцева и Ольга Юрьевна Маркова. Мы работали над настоящей исследовательской задачей.

Недавно я нашел свои старые записи и теперь точно понимаю, чем мы занимались. Это была физическая задача об изменении поляризации вещества — мы изучали, как свет проходит через кристалл в зависимости от температуры. У нас были группы по два человека: один смотрел в микроскоп, отмечая, темный кристалл или светлый, а второй в этот момент фиксировал температуру термопарой. Так мы строили график проницаемости кристалла светом при нагревании и охлаждении. С этой работой мы выступили на городском конкурсе. Сначала заняли второе место, а на следующий год — первое. В награду мне вручили сертификат, дающий право поступления без экзаменов на физфак Красноярского госуниверситета. Параллельно я делал работу по математике под руководством профессора Красноярского госуниверситета Виктора Михайловича Бусаркина, и получил такой же сертификат, но уже на матфак.

И вот тогда я крепко задумался: кем же мне быть — физиком или математиком? С обеими науками у меня все складывалось хорошо, в отличие от гуманитарных предметов, где требовалось много заучивать. Даже мама в те непростые 90-е предлагала рассмотреть более «популярные» тогда направления — экономику или юриспруденцию. Но мой выбор был между точными, естественными науками.

Так я поступил на физический факультет. Мама немного переживала, что я не выбрал «модную» экономику, но позже, видя мои успехи — защиту диплома, кандидатской, докторской — она искренне радовалась моим достижениям.

Окончательный выбор направления внутри физики дался не сразу. Сначала меня привлекла теория — под руководством заведующего кафедрой я даже разбирался с кривизной пространства-времени. Но это оказалось слишком абстрактно. Другое предложение — изучать джозефсоновские контакты в сверхпроводниках — напротив, показалось слишком прикладным.

И тогда я узнал о Сергее Геннадьевиче Овчинникове, который занимался высокотемпературными сверхпроводниками — новой и необычной областью. Его подход к работе со студентами и сама задача оказались той самой «золотой серединой»: не такой абстрактной, как простые модели, и не слишком прикладной, но с богатым полем для применения математического аппарата. Так я начал свой путь в сверхпроводимости.

Мой текущий проект, выполняемый в рамках гранта РНФ, посвящен изучению загадочного явления — необычной сверхпроводимости. Чтобы понять его уникальность, нужно вернуться к истокам: в 1911 году голландский физик Хейке Камерлинг-Оннес открыл сверхпроводимость при температурах близких к абсолютному нулю (всего несколько кельвинов). Прошло почти 70 лет, прежде чем обнаружили новый класс материалов — высокотемпературные сверхпроводники, работающие при более высоких температурах, порядка 150 K (-123°C), что позволяло использовать для их охлаждения жидкий азот вместо гелия.

Особенность этих материалов — в необычной структуре куперовских пар (электронных пар, ответственных за сверхпроводимость). Если в обычных сверхпроводниках эти пары устойчивы к примесям, то в необычных все наоборот: примеси и дефекты кристаллической решетки разрушают сверхпроводящее состояние. Однако существует удивительный феномен: при определенных условиях сверхпроводник может «превращаться» в обычный и преодолевать губительное влияние примесей.

Возникает вопрос: что именно происходит в этой области перехода, когда состояние из необычного превращается в обычное? Мы изучаем этот переход, постепенно повышая температуру и анализируя, возникают ли промежуточные состояния. Ключевой инструмент нашего исследования — анализ свободной энергии Ландау, термодинамического потенциала, который позволяет определить наиболее энергетически выгодное состояние системы. Принцип минимальной энергии помогает нам понять, какое состояние стабилизируется при различных температурах.

Вторая важная задача проекта связана с исследованием монослоев медь-кислородных соединений. Если традиционные высокотемпературные сверхпроводники имеют объемную структуру CuO₂, то мы изучаем, по сути, одноатомные слои этих материалов, выращенные на специальных подложках.

Мы уже получили первые результаты по электронной структуре этих ультратонких систем и сравниваем их с известными объемными сверхпроводниками. Каждый день приносит новые вопросы.

Проект постоянно расширяется — как снежный ком обрастает новыми направлениями: от изучения магнитных примесей до анализа поведения системы при конечных температурах. Каждая решенная задача порождает несколько новых, но именно в этом и заключается красота фундаментальной науки — в бесконечном движении к пониманию объекта исследования.

Интересно, что с годами пришло осознание глубинной связи между моими работами по квантовой теории и исследованиями отца. Он занимался фундаментальным изучением фотонно-кристаллических структур в листьях растений — тех самых светособирающих комплексов, которые расположены не хаотично, а образуют упорядоченную структуру, оптимальную для захвата и распространения света. Его работы были посвящены оптическим свойствам этих природных систем, тому, как в них происходит преобразование световой энергии.

Это осознание пришло не сразу — сначала казалось, что наши области далеки друг от друга. Но теперь я вижу, что квантовая макрофизика сверхпроводимости и квантовая биофизика фотосинтеза оказываются связаны общими принципами проявления квантовых эффектов на макроскопических масштабах.

В нашей семье сложились свои традиции, которые естественно вплелись в повседневную жизнь. Прежде всего, это праздники — мы всегда собираемся вместе на Новый год, а на Пасху готовим традиционные блюда, которые делали еще мои родители.

Но, возможно, самой важной и прочной традицией стало наше отношение к книгам и сохранение семейной библиотеки. От моего дедушки, Анатолия Васильевича Коршунова, нам досталась обширная научная библиотека. Мы с женой не можем просто пройти мимо книг, особенно научной литературы. Когда мы находим что-то интересное в букинистическом отделе, сначала проверяем, нет ли уже этой книги в дедушкиной библиотеке. Примерно в 80% случаев оказывается, что книга там уже есть.

Ценная семейная традиция — это уважение к самостоятельному выбору пути. Моя дочь-десятиклассница выбирает сейчас между биохимией и музыкой, и мы сознательно избегаем давления. Научная атмосфера в доме создается естественно — моя жена, кандидат физико-математических наук, часто обсуждает с дочерью интересные задачи, а я, как когда-то дед, показываю простые, но увлекательные опыты.

Мне никогда не хотелось «зацикливаться» на идее обязательного продолжения научной династии. Важно избежать риска превратиться в своего рода деспота, который указывает детям: «Идите по этому пути». Такой подход мне глубоко чужд.

Тот факт, что я продолжаю деятельность, начатую моими родителями и дедушкой, является результатом свободного выбора, а не давления или обязанности. Мой собственный путь в физике складывался достаточно сложно — через поиски, сомнения и осознанное принятие решений. И именно этот принцип свободы выбора я переношу и на отношение к младшему поколению.

Этот же принцип я реализую в работе со студентами. Для меня воспитание учеников означает способность не только передать знания, но и помочь человеку найти свою уникальную научную нишу. Я начинаю работать с каждым, внимательно изучая его сильные стороны и подбирая задачи, которые соответствуют как его способностям, так и важным научным направлениям.

Как в AGILE-методологии, я гибко корректирую задачи в зависимости от прогресса студентов: если один не справляется, мы упрощаем задачу, а для более сильного ученика находим сложные и перспективные направления. Такой индивидуальный подход требует много времени и внимания, но именно он позволяет раскрыть потенциал каждого.

Работа со студентами начинается уже с первого курса через программы наставничества, где я применяю «мягкую силу»: показываю, как математические задачи вписываются в физический контекст, помогая увидеть красоту и практическую значимость фундаментальной науки.

Учитывая, что у меня все было мягко с родственниками, для меня наша научная династия — это благословение. А если на кого-то давит груз, тогда это грустная история. К счастью, я с этим не столкнулся.

Например, один из моих студентов, с которым мы начали работать в рамках программы наставничества, теперь целенаправленно готовится к аспирантуре, а другой, еще второкурсник, только начинает открывать для себя мир серьезной науки.