Глеб Кубарев: И для моего отца, и для меня археология — это больше, чем наука. Это образ жизни. Образ жизни, который неразрывно связан с Алтаем.

Отец с детства интересовался историей, а археология в его жизни появилась позднее. По первому образованию он метеоролог, как это ни парадоксально. Владимир Дмитриевич закончил Метеорологическое училище в Новосибирске и уже в 17 лет по распределению впервые попал на Алтай, на высокогорные метеорологические станции Бертек на Укоке и Ак-Кем, недалеко от горы Белуха. Здесь он проработал около 8 лет, первые 3−4 года в качестве сотрудника, затем — начальником метеостанции Уландрык на границе с Монголией.

Здесь и родились его любовь и сильный интерес к Алтаю, к тем историческим памятникам древних кочевников, которые встречаются на каждом шагу — петроглифам, наскальным рисункам, курганам, стелам, изваяниям. В те годы на Алтае, конечно, проводились экспедиции, но археологией тогда мало кто занимался.

Просто вдумайтесь: в одиночку Владимир Дмитриевич раскопал едва ли не весь могильник из нескольких курганов рядом с метеостанцией. Напомню, что курганы — это насыпи, высотой до 0,5 метра и глубиной до 3 метров, состоящие из больших камней. Это очень тяжелый труд. Мне сложно представить, как ему удалось сделать это одному.

Отец увидел объявление о том, что академик Алексей Окладников, известный советский археолог, будет читать лекцию в Академгородке. После выступления о сибирской археологии Владимир Дмитриевич подошел к Алексею Павловичу и рассказал о своих находках возле метеостанции в Уландрыке, показал фотографии и дневниковые записи. Академик Окладников сразу понял, что перед ним энтузиаст, человек, который «горит» археологией.

Отец тогда жил в Новосибирске, поэтому Алексей Павлович отправил машину из Академгородка, чтобы забрать несколько ящиков с находками Владимира Дмитриевича и показать их другим археологам из Института археологии и этнографии СО РАН. Увидев экспонаты, все были поражены сохранностью предметов, тем, как отец бережно упаковал их. Он всегда был аккуратистом. Среди находок были артефакты из дерева и кожи, найденные в промерзшем алтайском грунте.

После этой встречи Алексей Окладников предложил отцу сначала принять участие в дальневосточной экспедиции на Амуре, а спустя полгода — устроиться в институт. И уже с 1973 года Владимир Дмитриевич работал самостоятельно как начальник Восточно-Алтайского отряда Северо-Азиатской археологической экспедиции. Так, через метеорологию, через Алтай, он пришел к археологии. Как говорила моя матушка: «Был метеорологом, смотрел в небо, стал археологом — начал смотреть в землю».

Его родственники не очень понимали такой переход. Дело в том, что должность начальника метеостанции была высокооплачиваемой. Перейдя в Институт археологии, первые лет десять он проработал в статусе художника, и зарплата у него была небольшая. Поэтому близкие, честно говоря, не поддерживали выбор отца. Но, когда они видели, насколько он увлечен, то в какой-то момент смирились, и стали относиться с пониманием.

В 1989 году, уже будучи известным археологом, Владимир Дмитриевич заочно окончил исторический факультет и поступил в аспирантуру. К защите он представил кандидатскую диссертацию, посвященную древним кочевникам Восточного Алтая. Однако вместо кандидатской диссертации ему пришлось защищать сразу докторскую.

Впервые на Алтай я попал в девять лет, в 1980 году. Честно сказать, тогда мне все очень не понравилось. Меня не трогали красоты Алтая. Я не интересовался раскопками. Даже порывался уйти пешком в Новосибирск! Но отец догнал меня за рулем большого грузовика ГАЗ-66 и увез обратно. В общем, первый год меня абсолютно не впечатлил.

И до сих пор общаемся, правда, никто кроме меня не стал археологом. Кто-то стал военным летчиком, кто-то бизнесменом, другой — спортсменом. Но экспедиционная жизнь нас крепко связала. Помню, как мы соревновались по дальности метания земли лопатой. Так, я постепенно втягивался.

Хотя в детстве я увлекался историей и культурой цивилизации майя. Читал книги и даже хотел поступать в МГУ. Но отец убедил меня остаться, сказав, что нужно быть реалистом. Ведь не всегда можно найти деньги на экспедиции на Алтай, что говорить про центральную Америку.

Другой переломный момент произошел, когда я напряженно работал над кандидатской диссертацией. Приходилось обрабатывать большую коллекцию из более чем 40 погребений, прорисовывать предметы. После 4 лет усердной работы я защитил диссертацию. Но это был конец 90-х, сложное для науки и всей страны время. Зарплаты были маленькими, денег на экспедиции не выделяли. Я чувствовал опустошение. В сердцах спрашивал у отца: что дальше делать. Но он был в таком же положении. В какой-то момент хотелось все бросить и уйти, как делали многие сотрудники института.

И хотя в экспедициях бывает непросто, можно испытать настоящий шквал эмоций, находя действительно важные и необычные находки. Я помню, как во время экспедиции 1985 года мы работали с погребением знатного тюрка. Отец, уже имея большой опыт, выбирал места, где наверняка можно было обнаружить нечто интересное — как правило, у головы или пояса погребенного.

Самое удивительное в археологии заключается в том, что можно 20 раз побывать на одном месте, и на 21 раз найти что-то важное. Например, в начале 2000-х гг. мы с отцом посетили местонахождение петроглифов Курман-Тау в Чуйской степи. Это довольно ранние петроглифы в контурной технике — изображения лосей, оленей и прочих животных. С нами были и другие археологи, в том числе специалисты по петроглифам из Польши. Ранее мы уже неоднократно бывали здесь, фотографировали. Но впервые заметили, что рисунок выполнен охрой. Отец был в восторге, говорил, что это самое важное открытие за последние годы. Действительно, крашеные рисунки — это большая редкость. Пример ситуации, когда хочешь рассмотреть что-то одно, но не видишь другого, более ценного. Так, посещая одно и то же место многократно, можно найти что-то новое.

Подобное часто происходит и во время исследования рунических надписей. Есть такое местонахождение петроглифов в центральном Алтае — урочище Калбак-Таш. Это самое крупное скопление древнетюркских рунических надписей на территории России и известная туристическая локация на Алтае. Рунические надписи здесь прорезаны достаточно глубоко и хорошо различимы.Однако некоторые выполнены слабыми резами, которые со временем к тому же темнеют, как мы говорим, «загорают» на солнце и становятся почти незаметными.

Но одну руническую надпись мне удалось рассмотреть только при определенных условиях. Она видна лишь полчаса в день при закатном солнце. Удивительно! После этого случая я находил и другие гравировки, которые заметны лишь при определенном освещении. Поэтому я думаю, что нас ждет еще масса подобных открытий на Алтае и в других частях России.

В советские годы археологические поиски велись экстенсивным способом, то есть копали много, часто не думая, прежде всего, о потенциальных находках. Современные археологи зачастую находят что-то менее очевидное в уже известных местах. Например, мы находили изваяния, которые покрывались землей, задерновывались и выступали из грунта всего на 10-20 см.

Поначалу отец очень ревностно относился к тому, что я писал — первым научным тезисам и статьям. Ему многое не нравилось, он буквально все перечеркивал. Как мне кажется, он переживал о том, как это может отразиться на его репутации. В какой-то момент я сказал ему, что впредь он будет читать только опубликованные материалы. Владимир Дмитриевич согласился, и все последующие статьи читал исключительно уже вышедшими в печать.

Конечно, бывало, что мы спорили. Но в научном плане мы занимались разными направлениями, хотя наши интересы иногда пересекались. Он исследовал преимущественно скифскую эпоху и эпоху бронзы, а также петроглифы всех эпох. И, конечно, именно он первым обобщил древнетюркские изваяния на Алтае в своей книге. Благодаря этой работе я сосредоточился на тюркских погребениях и той коллекции с богатым материалом, которая сложилась благодаря раскопкам отца.

Незадолго до его ухода мы обсуждали идею создания каталога тюркских изваяний Алтая. Дело в том, что его книга небольшого формата содержит лишь схематичные мелкие прорисовки изваяний, а хотелось посвятить каждому памятнику отдельную страницу с качественными фотографиями. На сегодняшний момент известно около 330 скульптур. Сейчас я пытаюсь воплотить идею в жизнь, в том числе благодаря проекту, поддержанному грантом Российского научного фонда.

В нашей семье нет реликвий, передающихся через поколение. Каждый археолог скажет, что артефактам место в музеях. Я сохранил разве что случайные находки, как мы говорим, «подъемный материал», то есть найденные не на раскопках. Например, наконечники средневековых стрел или бляшки.

Если говорить о связывающих нас вещах, то упомяну собрание книг. У нас было много повторяющихся экземпляров. Когда отца не стало, я объединил обе наши библиотеки, систематизировал их. В некоторых книгах были написаны прекрасные стихи с пожеланиями от его учеников и коллег.

Если говорить закономерностях в поиске археологических памятников, то есть ориентиры, которые я перенял у отца. Вещи чисто научного плана, с одной стороны, очевидные, но с другой — очень важные, и мне кажется, отец неоднократно упоминал их в статьях. Например, когда мы ищем петроглифы или рунические надписи, то находим их в тех местах, где сейчас живет современное население российской и монгольской частей Алтая. Это объясняется тем, что наиболее удобные для проживания места, защищенные от ветра и других природных явлений, выбраны человеком по меньшей мере три тысячи лет назад и до сих пор используются.

Другой поисковый признак — кочевая тропа. Рядом с ней всегда находят петроглифы или рунические надписи. Все дело в том, что кочевые тропы представляют собой оптимальные маршруты, проложенные древним человеком.

Моему сыну Ярославу 20 лет, он умный парень, ездит в экспедиции. Кстати, он впервые попал на Алтай еще раньше, чем я — в возрасте 5 лет. Ему нравится участвовать в раскопках, нравится природа Алтая, полевые условия. Но, к сожалению, он не пошел по нашим с отцом стопам. Мы даже шутим с Ярославом, что я его недостаточно завлекал и заинтересовал.

Я знаю, что его выбор должен быть сугубо добровольным. А повлиять можно лишь своим примером. Сейчас он учится в техническом вузе, помогает с установкой отдельных программ и использованием сложной аппаратуры, например квадрокоптера. Сын ясно видит как плюсы моей работы, так и большие минусы. В числе прочего, он замечает, что работы много, а зарплаты низкие, получить средства на экспедицию сложно. И здесь я не могу возразить.

Говоря о продолжении династии, я, безусловно, чувствую ответственность. Однако после ухода Владимира Дмитриевича, все немного изменилось. Когда отец был жив, наша фамилия в чем-то помогала, а в чем-то мешала. Люди говорили, что отец пишет за меня статьи. Хотя со временем коллеги стали воспринимать меня как отдельного специалиста и относиться более уважительно. И сам отец в какой-то момент успокоился, перестал эмоционально реагировать на мою точку зрения в научных вопросах.

Я часто вспоминаю слова Евгении Ивановны Деревянко, моего научного руководителя: «Мы все берем в экспедиции своих детей, но не каждый из них становится археологом». С ней согласился и академик Вячеслав Иванович Молодин: «О подобном сценарии жизни, когда сын становится археологом, как его родители, можно только мечтать».

В каком-то отношении я, наверное, никогда с ним не сравнюсь по количеству и качеству раскопок, по тому огромному объему находок, которому он умудрился за время своей деятельности обнаружить. Но мне хочется надеяться, что я смогу продолжить его дело. После его ухода я со временем освоился в том положении, что я один, что его физически нет, но его работа продолжает развиваться.

Бывало, что нас путали и люди, говоря мне: «Вы очень молодо выглядите». Но, конечно, многие коллеги знают и помнят отца. В апреле я побывал в Кызыле, обрабатывал тюркские изваяния. Директор Национального музея Республики Тыва имени Алдан-Маадыр, Каадыр-оол Алексеевич Бичелдей, узнал фамилию отца и очень тепло принял. Есть и те, кто был знаком с отцом лично, другие помнят его научные труды. В 2026 году в Новосибирске мы надеемся провести конференцию в честь 80-летия Владимира Дмитриевича, вспомним сделанные им открытия и узнаем о новых находках.

Думаю, для создания и продолжения научной династии важен личный пример, но еще важнее желание человека. Я с детства всегда с большим уважением относился к отцу, гордился тем, что он был руководителем отряда и руководителем экспедиции. В средних классах я пару раз приносил его книги в школу и хвастался одноклассникам. Очень хорошо помню, как отец закрывался в своей комнате, усердно работал, что-то писал.

И, конечно, очарование полевой жизни, природа Алтая, романтика экспедиций сильно на меня повлияли. Но, к сожалению, моего сына археология не привлекла так сильно, как меня. Если человек действительно хочет заниматься наукой, то нужно попытаться найти что-то свое, добиться собственных результатов. Именно поэтому отец посоветовал мне выбрать древности эпохи раннего Средневековья. Он изначально пытался развести наши темы, пытался минимизировать возможные разговоры, суждения о его вкладе в мою научную карьеру.

Наверно, все представители научных династий через подобное проходят. Хотя последние несколько лет его жизни мы, помимо отца и сына, были, прежде всего, коллегами, единомышленниками и старались друг друга поддерживать во всем. Мы с отцом неоднократно участвовали в одних и тех же конференциях. Было приятно слышать из уст коллег: «Выступил Кубарев-старший, а сейчас выступает Кубарев-младший».