Сергей Кривовичев: Научная династия Кривовичевых началась с Герасима Дмитриевича. Имя было дано ему неслучайно. Он родился 4 марта 1901 года (по старому стилю) в день памяти монаха Герасима Иорданского. Согласно одному из житий святого, он вылечил от ран дикого льва, который был предан ему до конца жизни.

Спустя какое-то время он повстречал Нину Алексеевну Будникову, работавшую в колхозе. Они поженились, и она родила ему еще двоих детей — Владимира (моего отца) и Инну. После чего семью командировали в Таджикистан. Здесь дедушка проработал до выхода на пенсию, пройдя путь от геолога до руководителя инженерно-геологической группы.

К сожалению, в 1970 году дедушка умер. Я же родился только в 1972 году. Поэтому Герасима Дмитриевича я знал лишь по рассказам. Известно, что он был открытым человеком, несмотря на тюремное заключение, оставившее свой след. В 50-е годы дедушка попал под репрессии. Его осудили на 10 лет, а на детей, в том числе на моего отца Владимира, легло клеймо «детей врага народа». Спустя 3 года дело было пересмотрено, и он был освобожден из-под стражи. В то время в Душанбе было много ссыльных и бывших репрессированных. Сформировался еще один центр интеллигенции, коих было немало на окраинах Советского Союза. Многие просто переезжали, чтобы избежать репрессий, другие действительно были высланы. Поэтому, несмотря на свой статус, Герасим Дмитриевич был в большом почете.

Позже в письме к сыну он напишет: «Наказание отбывал три года, можно сказать, зря». К концу жизни он оставался уважаемым ученым, профессором. Но до 70-летнего юбилея, к сожалению, не дожил. Герасим Дмитриевич Кривовичев скончался в 1970 году в Душанбе от сердечно-сосудистого заболевания.

Еще до поступления в университет он, будучи 14-летним подростком, участвовал в раскопках древнего Пенджикента в составе одноименного отряда Таджикской экспедиции Эрмитажа.

Годы в университете давались непросто. Родителям Владимира Герасимовича редко удавалось посылать ему деньги. Поэтому он жил скудно, пытаясь раздобыть средств хотя бы на еду.

Между тем отец очень проникся минералогией. В те годы кафедра в ЛГУ выходила прямо на набережную Невы. Из окон кабинета заведующего Александра Кухаренко виднелся Исаакиевский собор, Адмиралтейство. На мой взгляд, это лучший кабинет во всем Санкт-Петербургском государственном университете. Отец сразу попал в хорошую рабочую среду ведущих ученых того времени. Это повлияло на всю его дальнейшую жизнь. Кстати, именно Александр Кухаренко, Наталья Сарсадских и Лариса Попугаева — сами выпускники кафедры минералогии — участвовали в разработке методики пироповой съемки, приведшей к открытию промышленных месторождений алмазов в Якутии.

Во время практики Владимир Герасимович с другими студентами и выпускниками кафедры работал на слюдоносных пегматитах в Карелии: зарисовывал жилы, изучал взаимодействие минералов, отбирал образцы для исследований. Позднее пегматиты Северной Карелии и Кольского полуострова стали темой его докторской диссертации.

В 1973 году отцу предложили стажировку в Карлтонском университете в Оттаве (Канада). Владимир Герасимович тогда почти не знал английского языка, на что ему сказали: у вас есть полгода, выучите. На курсах ему преподавали специалисты филологического факультета вуза. И после всех приготовлений в 1974 году отец отправился в Канаду.

Канадцы — заядлые хоккеисты. При этом, если в финале Олимпиады или Чемпионата мира не будет Канады и России, то это для них ничего не значит. В 1974 году прошла серия матчей между нашей хоккейной командой и сборной Канады из Национальной хоккейной лиги (НХЛ). Сотрудники и студенты собрались в общежитии за совместным просмотром.

У него сохранились дружеские отношения с преподавателями и студентами. Позднее уже к нам в гости приезжали зарубежные коллеги, в том числе из Канады.

Санкт-Петербург имеет для нашей семьи особое значение. Здесь учился и жил дедушка Герасим. Вместе с первой женой Екатериной они поселились на улице Предтеченской, ныне Черняховского. Совсем рядом вскоре жили и мы с родителями — на Лиговке.

И дедушка, и родители, а затем и я по-настоящему прикипели к Ленинграду, вся наша жизнь вращалась вокруг Северной столицы. Я родился на улице Константина Заслонова, бывшей улице Глазова. Наша петербургская квартира располагается совсем рядом — в 300 метров от того места, где я провел детство.

Причем мне дорог не столько парадный Петербург, сколько исторические районы, порой не совсем благополучные — со стороны улицы Марата, Лиговки. Это мой родной город, я его очень люблю.

Если говорить о Герасиме Дмитриевиче, то, честно говоря, я не знаю, почему у деда была такая особая тяга именно к Ленинграду. Да и мама тоже — не совсем понятно, почему, — но в итоге переехала именно туда. Она с самого начала хотела поступать в Ленинград, хотя в первый год не прошла. Казалось бы, и Москва ближе, и родная область рядом, — но почему-то все равно ее тянуло именно в этот город.

Когда мы переехали в Апатиты, связь с городом стала ощущаться иначе. Одно дело — жить в Петербурге: тогда этого так остро не испытываешь. А вот когда смотришь на него издалека, эмоции более сильные. Приезжаешь — и сразу чувствуешь свою укорененность.

В Заполярье — особая атмосфера. Весь пейзаж — в снегу, на горизонте — горы, Хибины, тоже укрыты снегом. Красиво, необычно. В мае здесь уже не темнеет: около часа-двух ночи бывает лишь короткий период сумерек, а в остальное время — светло, как днем. Даже в Петербурге во время белых ночей такого не бывает.

Для геолога это место совершенно уникальное. Здесь находится крупнейшее в мире месторождение апатита, огромное производство. Последнее само по себе может быть не так интересно. Зато природы здесь очень много и она удивительно разнообразная. Например, на Рыбачьем полуострове — один пейзаж, а на Терском берегу Белого моря — совсем другой. Да и жизнь здесь гораздо спокойнее.

Во многом моей мотивацией к переезду стало то, что я начал уставать от большого города. Я очень люблю Москву — приезжаешь туда, все динамично, насыщенно, можно быстро решить дела. Это действительно здорово. Но в какой-то момент начинаешь выгорать. То же самое и с Петербургом.

Здесь все гораздо спокойнее. Дом находится за городом на берегу озера, до работы ехать всего 12 минут — без пробок и стресса. Это, безусловно, важно. Да, я руководитель крупной организации — Кольского научного центра РАН, крупнейшей в Российском Заполярье, и, конечно, есть совещания, встречи — но даже самые ключевые из них проходят здесь в Апатитах. Если бы я работал в Москве, административной работы было больше. При этом работать здесь намного проще. У нас, например, налажена прямая связь с губернатором, который активно поддерживает науку региона. Думаю, мало кто из директоров московских вузов может сказать, что у него есть личный контакт с мэром.

В школе брат занимался геологией, потом поступил на геологический факультет Санкт-Петербургского университета. Но проучился совсем немного и ушел. Это, кстати, было связано с тем, что факультет находится в городе, на Васильевском острове, а родители получили квартиру в Петергофе, где располагается второй университетский кампус. Приходилось каждый день ездить из Петергофа в центр. Отец до сих пор ездит, хотя сейчас, конечно, реже. Путь в одну сторону занимает 1,5 часа на электричке. В Москве, наверное, этим никого не удивишь, а вот для жителя Апатитов — это, конечно, удивительно: за это время можно доехать до Мурманска.

Но в поездах есть своя прелесть. В дороге можно было читать, и я действительно тогда очень много литературы перечитал. Отец тоже любит электрички за возможность провести время наедине с книгой. А вот Герасиму это давалось тяжелее. Думаю, именно эти поездки и стали одной из причин, по которой он ушел с геологического факультета. На следующий год он поступил на прикладную математику. Вообще он всегда хотел заниматься историей, особенно историей России и Белого движения.

Сначала Герасим входил в прикладную математику с трудом, но потом втянулся. Окончил, поступил в аспирантуру, защитил кандидатскую. Начал преподавать, что ему очень нравилось. Недавно он защитил докторскую и работает с удовольствием.

У отца всегда была склонность к точным наукам. Видимо, это передалось и нам. Хотя геологию нельзя назвать строго математической наукой: есть направления, где математики почти нет. Но, скажем, геофизика, геохимия, минералогия, особенно кристаллография — очень даже математические дисциплины.

Я с детства привык к мысли, что буду геологом. Любил рассматривать замечательные палеонтологические альбомы, которые прислала тетя из Душанбе. В них были красочные иллюстрации динозавров, древней фауны и флоры кембрия, девона, палеозоя. Они производили сильное впечатление. Кроме того, дома была небольшая коллекция минералов.

Потом я пошел в геологический клуб, располагавшийся в Аничковом дворце, одной из бывших царских резиденций. Александр III особенно любил этот дворец. В наше время его очень ценят и берегут. В нем ощущается особая атмосфера, ведь место буквально пропитано историей.

Мы изучали образцы, осваивали классификации минералов, разбирались, в каких условиях они образуются, как определяется возраст пород, знакомились с геоэкономическими методами, с типами геологических структур и процессов. Все это происходило, конечно, на детском уровне, но при этом программа была вполне образовательная.

После занятий в геологическом клубе я провел последний школьный год в 45-м интернате при университете — ныне Академическая гимназия имени Д.К. Фаддеева СПбГУ. Там было два класса: один — физико-математический, другой — комбинированный, наполовину состоявший из биологов, наполовину из химиков. Я учился в химическом.

Выпускные экзамены в интернате одновременно считались вступительными в университет. Благодаря этому у меня был довольно широкий выбор: я мог поступать на матмех, физфак, химфак, геологический факультет. В целом профиль обучения был естественно-научным, с упором на точные и природные науки, за исключением биологии и географии.

Например, работу, которую я написал в восьмом классе, помню до сих пор. Тогда я занимался экспериментами по гомогенизации газово-жидких включений в минералах. Что это такое? Представьте себе крошечную полость внутри кристалла, пузырек, заполненный жидкостью с примесью газа, — это остатки флюида, из которого формировался минерал.

Если нагревать такое включение на специальном термостоле под микроскопом, можно наблюдать, как газ растворяется в жидкости. При достижении определенной температуры — температуры гомогенизации — содержимое включения становится однородным или гомогенным, то есть исчезает фазовое разделение. Это помогает выявлять условия, в которых образовался минерал, в частности — температуру и давление флюида, присутствовавшего в момент кристаллизации.

Мама в начале тоже помогала — объясняла, если я что-то не понимал в кристаллографии. Мы и сейчас с ней сотрудничаем: пишем совместные статьи. С отцом нас также связывает работа по гранту Российского научного фонда: я — руководитель проекта, он — один из ключевых исполнителей. Но не потому, что он мой отец, а потому что Владимир Герасимович действительно один из ведущих специалистов в России в своей области. И когда мы собираемся всей семьей, то обсуждаем не только личные дела, но и научные — делимся мыслями, обмениваемся идеями.

Если говорить о специализации, отец — классический минералог, я — кристаллограф. Поэтому как раз на этом пересечении реализуются совместные проекты — минералого-кристаллографические. Исследования, требуют большого объема обобщений и анализа данных, в том числе с использованием методов искусственного интеллекта. В геологии они стали активно применяться совсем недавно. Но прежде, чем что-то пропустить через искусственный интеллект, нужно правильно сформулировать задачу, а это всегда делает человек.

Чтобы получить осмысленный результат, нужно точно понимать природу данных, чувствовать структуру минералов, кристаллов — буквально изнутри. И вот это «чувство материала», мне кажется, машинам никогда не будет доступно. В последние годы у нас с отцом вышло несколько очень интересных статей. Для меня они значимы еще и тем, что затрагивают разные направления и действительно позволяют по-новому взглянуть на накопленный за десятилетия массив данных. В биологии, например, существует область биоинформатики, где огромное количество генетической информации требует глубокой аналитики — и на этом уровне делаются настоящие открытия. В минералогии и кристаллографии, я думаю, мы только подходим к такому этапу.

Сегодня, конечно, такого уже не допускают. Название должно быть строго обосновано. Существует Международная комиссия по новым минералам, которая рассматривает предложения, утверждает или отклоняет названия.

Важно понимать: минерал нельзя называть в честь самого себя. Если человек участвует в открытии нового минерала, его имя не может быть использовано в названии. Но есть одна особенность: если ты, например, не описываешь минерал, а занимаешься его кристаллической структурой, то твое имя может быть использовано, поскольку ты не являешься автором описания самого минерала.

Когда минерал называют в честь человека — это, конечно, особое чувство. Похоже на то, как называют кратеры на Луне или биологические виды в честь ученых. Но если в биологии видов — миллионы, то минералов на сегодняшний день известно чуть больше шести тысяч. Поэтому, когда минерал носит твое имя, ты фактически становишься частью истории минералогии, частью истории науки. Это особая форма научного признания.

Сам я не коллекционирую минералы. У меня есть только образец кривовичевита. И, честно говоря, я не стремлюсь к большой коллекции. Эти минералы все равно существуют — они описаны, опубликованы, есть в музеях, в научной литературе. Мне важно, что они зафиксированы и признаны, а не то, что они будут лежать у меня на полке. У отца и у мамы тоже нет образцов, названных в их честь. Мы — не коллекционеры, у нас немного другое отношение.

В нашей семье нет каких-то особых ритуалов в классическом понимании. Все складывается само собой, естественно. Конечно, стараемся собираться на дни рождения — это, наверное, единственное, что можно назвать традицией. Но с годами стало все сложнее встречаться: дети разъехались, у каждого своя жизнь, работа, семья, кто-то живет далеко. Тем не менее, когда получается — собираемся, и это всегда радость.

Есть и такие моменты, которые повторяются из года в год, хоть и не называются у нас ритуалами. Например, с мамой мы каждый год ездим в Ярославскую область — туда, где она родилась. Навещаем родственников, ходим на кладбище к бабушке и дедушке. Это, скорее, часть внутреннего уклада, чем формальная традиция. А вот по отцовской линии связи с родными почти нет. Душанбе сейчас за границей, и поездка туда — это совсем другой масштаб путешествия, да и потребности такой не возникает.

А здесь, на Кольском, особенно с появлением младших детей и внуков, все стало немного иначе. Мы построили дом — теперь у нас есть место, куда все могут приехать. Недавно гостила внучка — ей всего полтора года. Старшая дочка с мужем, они оба художники, приезжали на Белое море — вдохновлялись, работали. Так что, пожалуй, в этом и заключается наша семейная традиция — не в повторяемости, а в стремлении быть рядом, когда это возможно. Необязательно по расписанию, но по внутренней потребности.

Позже большое впечатление произвела поездка в США в 1999 году. В отличие от скромной жизни в Петербурге, там было все: оборудование, доступ к научным базам, библиотекам, журналам. Тогда это казалось недостижимым, в России конца 90-х — начала 2000-х подобного просто не было. Когда я вернулся в 2005 году и стал заведующим кафедрой, у нас все еще отсутствовало оборудование, не было доступа к журналам и базам. Ситуация начала меняться только с запуском первого нацпроекта «Наука» в 2007–2008 годах. А за границей тогда мне повезло: предоставлялись хорошие условия, не было административной нагрузки, обеспечивался независимый источник финансирования. Мне просто давали работать. И все, что я тогда успел наработать, пригодилось на годы вперед.

Сейчас ситуация в российской науке изменилась. Даже здесь, на Кольском полуострове, за последние пять лет мы существенно обновили приборный парк — в том числе благодаря программам Минобрнауки.

В нашей семье нет артефакта, который связан с наукой. Но если говорить о чем-то, что действительно передается из поколения в поколение, то это труд. У нас всегда была установка на то, что нужно просто трудиться. Такая повседневная этика труда, ориентация на результат — чтобы было что-то конкретное, ощутимое, завершенное.

Некоторое давление со стороны семьи, конечно, ощущалось. Даже когда мы уже жили отдельно — оно все равно было. Когда я начал готовиться к защите кандидатской диссертации, родители активно помогали. Мама приезжала раз в неделю, проводила с нами целый день, помогала с детьми. Мы тогда жили в центре Петербурга, на улице Маяковского. Отец по дороге с работы тоже заходил, работа велась общим усилием.

Потом то же самое повторилось во время подготовки докторской диссертации. Давление было постоянным. Сегодня я, как отец, понимаю, что родители все делали правильно, но тогда меня это иногда раздражало. Если бы не это давление, не факт, что я бы вообще довел все до конца. Уже позднее, когда я защитил докторскую, когда стал членом-корреспондентом РАН, давление, конечно, исчезло.

Что касается моих детей, то, к сожалению, ни старшие, ни младшие по пути геологии не пошли. Хотя одна из дочерей сейчас в аспирантуре по химии. Она занимается кристаллографией — не геология в чистом виде, но близко. Один из сыновей пошел в математику, как его дядя Герасим Владимирович, заканчивает магистратуру, собирается в аспирантуру СПбГУ. Двое младших пока не определились. Одна дочка — в художественном направлении: керамика, рисунок. Двое сыновей — программисты. Один из младших в какой-то момент начал интересоваться минералами, даже начал коллекционировать. Дедушка тут же завалил его книгами, образцами. Но, к сожалению, дальше не пошло, но и заставлять не имеет смысла.

Конечно, я ощущал — и, пожалуй, до сих пор ощущаю — ответственность за продолжение научной традиции в семье. Но не обязательно геологической. Я вообще считаю, что наука — это особое состояние человеческого духа. И очень рад, что в научных базах данных по фамилии появляются не только мои статьи или статьи отца, но и публикации брата, дочери. Важно, чтобы научная традиция в семье не прерывалась.