София Георгиева: История нашей династии начинается с моего деда по отцовской линии Павла Константиновича Георгиева. Он был инженером–изобретателем, и именно от него пошло семейное увлечение наукой.

Но в 1953 году после смерти Сталина бабушку, как и дедушку, реабилитировали. Георгий Павлович в 1954 году привез Анастасию Павловну в Москву. Она счастливо прожила с нашей семьей до девяносто двух лет, успела дождаться не только внуков, но и правнуков.

Уже в студенческие годы он всерьез увлекся наукой, посещал разные кружки, организовывал научные секции, занимался исследованиями и шаг за шагом превращал любопытство в профессию. Так, наука стала делом его жизни. В то время эта сфера была редким пространством свободы — возможностью заниматься интересным и творческим делом там, куда идеология почти не проникала.

Несмотря на то, что папа был ученым, а мама — кардиологом с большой практикой, у нас с братом не было недостатка в общении с родителями. Они всегда проводили с нами много времени, особенно по выходным. В нашей семье было особое чувство дружбы: можно было обсудить все, особенно с Георгием Павловичем. Мама была более строгой, а папа всегда оставался демократичным и открытым.

Как правило, отцу удавалось четко разделять домашнее и рабочее пространство. А мама, наоборот, часто оставалась на связи даже вечером, принимая бесконечные звонки от пациентов. Между тем, мы были в курсе исследований Георгия Павловича. Например, о его открытии в области мобильных генетических элементов у животных близкие знали, хотя это обсуждалось, скорее, в рамках общих семейных разговоров.

Наша семья часто ходила в походы. Для меня одним из самых запоминающихся мест стало Баксанское ущелье в Кабардино-Балкарии. В молодости папа особенно любил вести нас на вершины, а благодаря своей научной деятельности он много бывал в разных странах и всегда умел организовать вокруг себя других ученых, чтобы вместе исследовать природу и местные горы.

Игры и совместные развлечения в нашей семье стали важной традицией. Дома мы играли в шарады и ставили небольшие спектакли. Папа обычно придумывал роли, вовлекая всех членов семьи от мала до велика. Затем я продолжила эту традицию, режиссируя постановки со своими детьми. Подобная творческая атмосфера сохранялась и в походах. Даже в горах мы находили время для игр, например, играли в футбол на свежем воздухе. Эти моменты объединяли семью и остались ярким воспоминанием детства.

Несмотря на открытость отца близкого, дружного окружения среди коллег у родителей в те годы не было. Конечно, были друзья, но тесных связей формально не складывалось. Возможно, это связано с тем, что время было непростое, а наша семья имела тяжелую историю: и с маминой, и с папиной стороны накладывались последствия репрессий.

Они были по-настоящему увлечены работой, складывалось чувство, что без дела, без интересной деятельности жить невозможно. Поколение же бабушек и дедушек запомнилось большой порядочностью и чувством человеческой ответственности: если пообещал — нужно выполнить.

Семья повлияла и на мой профессиональный выбор. Наука была частью моей жизни с рождения. Это было чем-то естественным. Постепенно наука начала казаться вызовом — трудным, но интересным и захватывающим. Конечно, мне всегда нравилась медицина, эта профессия очень близка мне по духу, поэтому я долго колебалась между двумя путями. Но в итоге именно наука привлекала меня сильнее всего. Эта сфера всегда оставляет пространство для неизвестного, дает возможность двигаться вперед и решать большие задачи.

В детстве и подростковом возрасте у меня было огромное увлечение всем живым: я любила наблюдать за птицами, цветами, определять растения и животных. Помню, как экспериментировала на даче — пыталась привить картошку на помидоры. Родители всегда поддерживали мое любопытство. Папа приносил мне самых разных существ — от хомячков до тараканов, — которых я изучала, пытаясь понять их поведение. Так формировался мой интерес, который потом развился в научное увлечение. Позднее, когда я делала первые шаги в науке, родители делились своими знаниями и опытом, помогали советами, направляли.

Позже, в классе седьмом или восьмом, у нас с подругой, Мариной Рутовской, которая тоже стала биологом, был небольшой «проект» по разведению ласточек в доме. Для этого мы хотели взять яйца птиц из мест, где их было много, и подложить в гнезда стрижей, которые жили под нашей крышей. Кроме того, у нас был определитель птиц — большая книга с картинками, по которым можно было узнавать разные виды. Мы с подругой брали ее на дачу, изучали по ней разных пернатых, наблюдали за ними и записывали свои наблюдения. Это также помогло развить раннее любопытство к природе и научной работе.

Конечно, были моменты, когда я задумывалась о другом направлении. Особенно это ощущалось в 90-е годы, когда казалось, что вокруг полный развал. Многие тогда уехали за границу. Вспоминается время, когда не было отопления: в моей лаборатории зимой температура не поднималась выше +4 градусов, и заниматься чем-то было крайне тяжело. Появлялись мысли о том, чтобы попробовать что-то совсем другое.

При этом велось активное сотрудничество с зарубежными учеными и фондами. Можно было выиграть небольшие гранты, которые обеспечивали финансирование и давали возможность работать над интересными проектами. Совместные исследования позволяли ездить за границу и работать в международных лабораториях. С одной стороны, ощущалась значительная свобода действий — можно было делать то, что хочется, но с другой стороны, приходилось рассчитывать на себя: в те годы в нашей стране никто не заботился о материальной поддержке ученых, приходилось самим искать ресурсы для работы.

Для ученого, особенно молодого, очень важно, чтобы рядом был человек, который подскажет и вовремя направит. Папе я всегда рассказывала о своей работе, и он сразу все схватывал, предлагал советы, замечания. Да и сейчас я делюсь с ним, и он по-прежнему находит суть очень быстро. У него удивительно нестандартный, нетривиальный ум, который помогает и мне принимать решения и двигаться дальше.

По сути, я в чем-то продолжила папину научную работу. Его поколение пришло в науку в эпоху расцвета молекулярной биологии, когда можно было открывать совершенно новые вещи. Именно тогда он исследовал рибонуклеопротеиновые частицы (РНП-частицы) — комплексы РНК и белков. Георгий Павлович также показал, что РНК сначала транскрибируется в молекулы, точно соответствующие размеру ДНК, а затем подвергается укорочению. Позже стало ясно, что это связано с процессом сплайсинга, когда из РНК вырезаются фрагменты.

Моя работа во многом шла в том же направлении. Я занималась транспортом РНП-частиц из ядра в цитоплазму к месту трансляции. Эти исследования я очень много обсуждала с отцом. У нас есть и совместные статьи, и даже одна работа по структуре РНП-частиц, которую мы, к сожалению, так и не довели до конца.

Георгий Павлович поддерживает мой выбор в пользу продолжения его исследований. Это направление действительно кажется нам обоим очень интересным и фундаментальным, тем, что лежит в самой основе многих биологических процессов. Сегодня при поддержке РНФ Георгий Павлович работает над созданием принципиально нового способа борьбы с коронавирусом. Его команда разрабатывает особые белковые «нанотранспортеры», которые умеют проникать внутрь клеток и разрушать один из ключевых белков вируса — без него SARS-CoV-2 не способен размножаться. Если метод подтвердит эффективность на животных моделях, он может стать основой не только для терапии COVID-19, но и для новых средств против других вирусных инфекций.

Моя научная группа в ИМБ РАН начала работу над проектом, поддержанным РНФ, который посвящен изучению нарушениям в образовании транскрипционных конденсатов и конденсатов транспорта мРНК. Образование конденсатов, принцип по которому устроена организация практически всех безмембранных структур в клетке. Нарушение структуры Связано с онкологическими заболеваниями или болезнями центральной нервной системы. Мы хотим понять, как именно возникают патологические конденсаты, и создать новые методы терапии, способные их разрушать или блокировать — это перспективное направление. Даже когда я стала академиком и директором института, внимание и участие отца не исчезли. Папа по-прежнему интересуется моими работами, спрашивает о готовящихся публикациях.

Конечно, в обсуждениях у нас с отцом или братом могут возникать разные мнения по поводу работы или оценки собственных или чужих исследований. Я могу объяснить свою точку зрения, они высказывают собственное видение, и мы обсуждаем, что кажется более важным. Но чтобы это перерастало в какое-то трение, такого никогда не было.

В нашей семье сохранилось множество предметов, связанных с разными поколениями. Бабушка по папиной линии принадлежит к древнему дворянскому роды Воронцовых–Вильяминовых, память о которых хранят их личные вещи. Есть артефакты и от прадеда — участника Бородинской битвы, в том числе золотая шпага, которой его наградили.

Для меня особенно дороги предметы, связанные с бабушкой по папиной линии, которую я очень любила. Есть вещи, которые передаются из поколения в поколение. Например, наша семья хранит книгу «Эллада», Вильгельма Вегнера, которую когда-то дедушка, Павел Алексеевич Воронцов-Вельяминов, подарил папе в детстве. Эта книга сыграла большую роль в развитии и формировании отца. Позже эту книгу Гергий Павлович передал сыну моего брата, на форзаце до сих пор видна надпись с посвящением от деда. Это очень трогательно, ведь такие предметы создают ощущение непрерывности нашей династии. Есть и другие реликвии — целые чемоданы с письмами и документами. Среди них, например, бабушкин лагерный чемодан, в котором сохранилась ее переписка из заключения. Конечно, это тяжелая часть семейной истории, но она оказывала огромное влияние на нас.

Сегодня, спустя годы, будучи мамой и бабушкой, я чувствую ответственность за продолжение нашей династии. Это, наверное, одна из причин, почему я не уехала работать на Запад, хотя такая возможность у меня была. Было ощущение, что я должна остаться здесь и помочь папе в его работе. Он всегда старался поддерживать науку в России, организовывал программы поддержки науки, в частности программу РАН «Молекулярная и клеточная биология» и переживал за положение науки в 90-е годы. Поэтому я не могла просто уехать, понимала, что должна хоть чем-то помочь и продолжить дело Георгия Павловича.

К сожалению, мои дети не выбрали науку. Думаю, на это повлияла эпоха 90-х, а затем и 2000-х: на молодость дочери пришелся период общего развала, и тогда перспективы в науке казались очень туманными.

Кроме того, я сама, наверное, была не лучшим примером. Дети не раз говорили мне: «Ты всегда уставшая, поздно приходишь домой с головной болью». Для них это было свидетельством того, как тяжело жить в научной среде. А в то время уже открывались другие возможности, и выбор стал шире. Дочь пошла в гуманитарную сферу — она филолог, а сын получил техническое образование и работает в сфере финансов.

Племянник тоже не связал себя с наукой. Для нашего поколения наука была местом, где можно самовыражаться и при этом оставаться в стороне от идеологического давления. В позднее советское время в нашей жизни было много хорошего, но идеологический прессинг ощущался сильно. Тогда наука давала возможность жить иначе. А для следующего поколения она перестала быть единственным пространством свободы, и у них появился выбор других путей.

Не могу сказать, что сильно расстроилась из-за того, что дети не выбрали науку. Я понимала: это их решение, и у каждого должен быть свой путь. К тому же я хорошо осознаю, насколько сложна профессия ученого. Это огромный труд, и он приносит немало разочарований. А серьезные карьерные успехи обычно приходят только в зрелом возрасте. Но отдача от этой профессии может быть невероятной.

Помню один очень яркий момент из своей научной работы. Я тогда работала в Страсбурге, и на исследование у меня было всего три месяца. От результата зависело будущее нашего сотрудничества, поэтому нужно было работать быстро и точно. По приезду я сразу взялась за эксперименты. Первый опыт неожиданно дал результат — я до сих пор помню эту полоску на автографе, которая подтвердила мою гипотезу. Но одного раза недостаточно, нужно было повторить хотя бы дважды, чтобы быть уверенной.

Эксперименты были технически сложными и кропотливыми: я проверяла, влияет ли мой белок на процесс транскрипции на хроматиновой матрице. Для этого приходилось собирать фрагмент хроматина на репортерном гене, выделять экстракты негистоновых белков хроматина, отвечающих за транскрипцию. Далее, к хроматиновой матрице с экстрактом добавляла свой белок и ставила реакцию транскрипции — отдельно с ним и без него, чтобы сравнить разницу. Потом результаты наносились на длинный гель, проводилось фракционирование, делался автограф.

Это была целая цепочка действий, требовавшая огромной аккуратности и терпения. Помню, как приходилось заливать гели: стоило чуть отвлечься — все начинало вытекать. Даже мелкая ошибка могла перечеркнуть многодневный труд. Я снова и снова ставила эксперименты, но ничего не получалось. Работала, меняла условия — все впустую. Наступило состояние отчаяния: начинаешь думать, что у тебя «не те руки», что ничего не выйдет. В какой-то момент коллега в лаборатории даже предложил: «Возьми параллельно еще одну тему, чтобы не так мучиться». И вдруг, ближе к концу моей стажировки, я снова ставлю эксперимент — и он успешен! Результат подтверждается. Помню, как поздно вечером, уже около десяти часов, я шла из института через поле. Вокруг прыгали кролики, было темно, а меня охватывало невероятное ощущение счастья. Это был момент, когда понимаешь: да, все не зря.

Сегодня будучи директором одного из ведущих научных институтов руками я уже не работаю. Прошло немало лет с тех пор, как я сама проводила эксперименты. Когда в лаборатории еще были аспиранты, я сначала думала, что смогу снова сесть за лабораторный стол и поработать, но постепенно свое место уступила молодым. Помню, как коллеги в начале просили у меня мои автоматические пипетки, поскольку их не хватало. Потом и ящики мои почистили, чтобы освободить место. Так я окончательно отошла от работы руками.

Тем не менее, я прекрасно помню все методы и этапы, и до сих пор могу оценить результаты, которые приносят сотрудники. Это по-прежнему очень увлекательно: видеть, что получается, обсуждать вместе. Конечно, я скучаю по самому процессу эксперимента — это было лучшее время, когда работаешь не с бумагами, а с наукой напрямую. Сейчас научные результаты мне показывают сотрудники, и мы вместе их обсуждаем, планируем дальнейшие шаги. Даже если кто-то работает уже совершенно самостоятельно, постоянный диалог остается. Но, конечно, административная работа занимает очень много сил и сильно «съедает» время, которое хотелось бы посвятить науке.

Сама наука очень сильно изменилась со времен моего отца. На мой взгляд, она стала чрезмерно администрирована. Возможно, отчасти это заимствовали из европейской практики, меньше — из американской. Ученому ведь нужно давать максимум творческой свободы, а не контролировать каждый шаг. Если бы подобные рамки существовали раньше, многие открытия просто не состоялись бы.

Мой отец, например, в свое время создал программу Президиума РАН по молекулярной и клеточной биологии. Она была устроена так, чтобы минимизировать администрирование. Сегодня же ситуация совсем иная: ученым приходится писать большие отчеты, которые я тоже иногда рецензирую. Они удовлетворяют всем формальным требованиям, но разобраться в них крайне сложно. Читаешь, путаешься, что действительно сделано, а что только заявлено, и при этом сам результат часто так и не виден. Это, конечно, очень мешает нормальной научной работе.

Между тем, самые вдохновляющие моменты в науке связаны именно с результатами. Бывали ситуации, когда хотелось тут же поделиться с отцом. Я приходила домой и говорила папе: «Получилось!». И он всегда очень радовался. Думаю, он гордится мной, хотя, в первую очередь, он всегда радуется самому факту научного открытия.

У Георгия Павловича особое отношение к науке: его вдохновляют не только собственные результаты или мои достижения. Он всегда с интересом воспринимает красивые находки в науке вообще, где бы они ни происходили. И когда его сотрудники получали самостоятельные результаты, он никогда не ревновал к их успехам — наоборот, радовался за них так, как за свои.

Конечно, работа на фоне отца, известного ученого, накладывала на меня определенную ответственность. В лицо мне никто никогда не говорил, что отец помогает дочери, но я понимала: такие разговоры вполне могли быть. И это, скорее, заставляло предъявлять к себе больше требований — как вести себя, как работать, чтобы не давать повода для сомнений.

Я работала и в Институте биологии гена, основанном отцом. Пришла туда в период развала, и работать в тех условиях было крайне трудно. Между тем, в институте сложилась очень плодотворная среда: меня пригласили в группу, в которую организовал Алексей Солдатов. С ним работала Алена Набирочкина, с которой мы дружили. Они сказали: «Хочешь работать — приходи к нам», и мы действительно трудились с большим энтузиазмом. Не только ставили эксперименты, но и сами оборудовали себе комнату, отмыли стены и полы, собрали лабораторные столы из старой мебели. Тогда мы заложили многие направления нашей последующей работы. Но когда позже в ИБГ стал директором мой брат, у меня появилось ощущение, что я уже лишняя. Именно поэтому для меня было так важно, что академик РАН Александр Александрович Макаров пригласил меня работать в Институт молекулярной биологии. Я очень благодарна ему за это, потому что он дал мне возможностью самостоятельно развиваться в науке. Я попала в прекрасный, активно работающий институт, сохраняющий лучшие традиции научной школы, заложенные В.А. Энгельгардтом. В институт с яркими учеными и талантливой молодежью.

Когда оказываешься на определенном месте, важно не просто выполнять работу, а действительно нести ответственность за людей, которые рядом с тобой, и стараться сделать для них что-то значимое.

Наверное, именно поэтому я воспринимаю научную династию, скорее, как большое благословение. Она не только дает особый опыт и понимание того, как устроена научная жизнь, но и формирует ощущение преемственности, ответственности за продолжение традиции.

Конечно, играет роль и наследственность, но не меньшее значение имеет воспитание. Я часто замечаю это на примере своих сотрудников: разговариваешь с человеком и видишь, что у него есть особая собранность, умение работать, внимание к деталям. Начинаешь узнавать, и оказывается — в детстве он жил, пусть и не в научной среде, но в определенной семье, которая сформировала его интерес к новому и привычку трудиться. И здесь сложно выявить границу между генами и воспитанием. Но есть еще личная страсть — увлечение, которое заставляет человека двигаться дальше, несмотря на трудности. Без этого в науке невозможно. Поэтому, наверное, правильнее всего сказать, что и воспитание, и собственный интерес важны по-своему, и только вместе они создают настоящего исследователя.

Думаю, что начинать в науке без опоры на старших может быть трудно. Я вспоминаю рассказы отца: когда он еще учился в медицинском, долго мучился с выбором направления, делал первые шаги наугад и часто считал их неудачными. Это было время проб и ошибок, но именно оно дало ему опыт.