Андрей Шафаревич: Нашу династию Шафаревичей объединяет то, что большинство членов семьи окончило физико-математический факультет Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова, который в 1933 году разделился на мехмат и физфак. Первым его выпускником стал мой дед — Ростислав Степанович Шафаревич. После окончания университета он защитил диссертацию и много лет проработал преподавателем в Московском энергетическом институте.

В нашей семье тоже произошло некое разделение. Как в некоторых индейских племенах бывают разные кланы, так и в династии Шафаревичей есть клан, который занимается преподавательской деятельностью, и тот, который посвятил себя науке. Так вот Ростислав Степанович принадлежал к преподавательскому сообществу семьи.

Вторым выпускником уже механико-математического факультета стал знаменитый Игорь Ростиславович Шафаревич, мой отец.

Его жена, то есть моя мама Нина Ивановна, окончила математико-механический факультет Ленинградского университета, ныне Санкт-Петербургского государственного университета. Она тоже была кандидатом наук и преподавателем. Ее научным руководителем был известный математик, академик Сергей Михайлович Никольский, доживший до 108 лет. Мама после защиты много лет преподавала математику в Московском инженерно-физическом институте — сегодня Национальном исследовательском ядерном университете «МИФИ».

Если идти по старшинству, то следующим представителем преподавательского клана будет моя сестра Ольга Игоревна Демушкина. Она была замужем за математиком Сергеем Петровичем Демушкиным, который был учеником моего отца и одним из ближайших его друзей. Она тоже много лет работает на экономическом факультете МГУ.

А научный клан нашей семьи продолжаем развивать я и мой сын Антон. В отличие от меня, Антон — прямой продолжатель дела Игоря Ростиславовича: он, как и его дед, окончил мехмат (я-то закончил физфак), и работает на той же кафедре алгебры. Да и по тематике исследований он по сути продолжает дело Игоря Ростиславовича.

Андрей Шафаревич: Каждый из членов семьи оказал на меня большое влияние. Мой дедушка Ростислав Степанович был настоящим красавцем, очень крупным мужчиной ростом под метр девяносто, заметно крупнее, чем его сын Игорь Ростиславович, которого тоже всегда считали внушительным человеком. У деда был замечательный характер: Ростислав Степанович был добрым и отзывчивым человеком, любил проводить со мной время, разговаривать на разные темы. Когда мне было лет 10, он объяснил мне принцип работы велосипеда: зачем нужна цепь, как переключаются передачи.

Антон Шафаревич: У меня, к сожалению, осталось не так много воспоминаний об Игоре Ростиславовиче, поскольку сказалась довольно большая разница в возрасте. Когда я учился в школе, часто заходил к бабушке с дедушкой после учебы.

Он интересовался и спортивными играми. Помню, как однажды зашел к нему в гости после футбольного матча в школе. Дедушка сразу спросил, кем я был. И, узнав, что полузащитником, поделился своими воспоминаниями, сказал, что тоже играл в защите.

Андрей Шафаревич: Кстати, школу отец окончил экстерном. Я не помню всех подробностей, но, видимо, в те времена подобное было возможно. Это во многом и определило в будущем научный выбор отца. По его рассказам, когда Игорь Ростиславович учился в школе, его очень интересовала девочка, которая училась на класс старше его. Ему захотелось перескочить, поэтому он попросил родителей договориться с руководством школы, чтобы ему разрешили сдать предметы экстерном. Летом он активно занимался и действительно сдал нужные экзамены, перескочив через класс. Но вскоре выяснилось, что он не доучил математику и за первые две контрольные получил двойки. Родители тогда сказали, что если так дальше пойдет, то придется вернуться назад.

В период активной научной работы Игорь Ростиславович, безусловно, входил в мировой топ математиков. В послевоенное время начался настоящий расцвет советской математики. Ряд соотечественников стал частью международной математической элиты, и отец, конечно, был среди них. Он выступал с пленарными докладами на международных конгрессах, был почетным членом иностранных академий, в том числе почетным членом Лондонского королевского общества.

Некоторые успехи в этом деле есть, например, один из представителей школы отца — заведующий кафедрой высшей алгебры, академик РАН Дмитрий Олегович Орлов. На кафедре дифференциальной геометрии работает еще один последователь школы Игоря Ростиславовича. Так что мы стараемся сближаться с его научным наследием как можно больше.

При поддержке РНФ я работаю в области математической физики, связанной с задачами, которые объединяют математику, в том числе довольно абстрактную. В нашей группе есть представитель школы Игоря Шафаревича — настоящий алгебраист. Сейчас он, похоже, решил одну известную алгебраическую задачу, его решение проверяет мировое сообщество, но есть большая вероятность, что результат подтвердится. Конструкции, которые возникают в алгебре и геометрии, оказываются связанными с задачами математической физики. Именно эти связи мы и изучаем.

Алгебраическая геометрия, которой всю жизнь занимался отец, возникла как абстрактная наука, а после войны объединилась с передовыми научными направлениями, в частности с физикой. Современная физика элементарных частиц или высоких энергий использует алгебраическую геометрию в очень большом объеме, например, применительно к квантовой теории поля.

Кроме того, знаменитая теорема Ферма, над которой более трех веков бились математики, была решена и доказана при помощи алгебраической геометрии и теории чисел.

Андрей Шафаревич: Как это ни парадоксально, но Игорю Ростиславовичу, как мне кажется, не хотелось, чтобы я стал математиком.

При этом вопрос о том, будет ли это наука или другая сфера, вообще не стоял. Здесь действительно выбора не было. Папа внушал, что наука — это красивейшая вещь, которая есть в мире, поэтому я не видел для себя других путей, кроме науки. Но какая именно наука? Здесь он всячески старался мне показать, какие интересные открытия совершают ученые из разных наук.

Когда я учился в девятом классе, он регулярно давал мне читать научные статьи по психологии и биологии. В какой-то момент у меня возникла идея поступить на факультет психологии, но все же больше тянуло к естественным наукам. К окончанию школы я уже был полностью увлечен физикой, поэтому поступил на физфак. Но на втором или третьем курсе университета я осознал, что тянет меня все-таки к математике.

Как ни старался отец, но на каком-то подсознательном уровне я все же выбрал то, от чего он меня отговаривал. Отец вообще был человеком, который волей-неволей оказывал колоссальное влияние на всех, кто с ним общался. Он обладал многими качествами, которые мне хотелось, если не перенять, то хоть как-то им следовать.

Папа действительно был паладином науки, все время думал только о математике и очень тонко чувствовал ее красоту. При этом отец был крайне эрудирован и в других областях науки. Он знал многое из физики, из биологии, очень интересовался этологией — теорией поведения животных. Одна из его удивительных способностей состояла в том, что он всюду видел некую теорию, ему было сложно иметь дело с какими-то отрывочными вещами, поэтому он всегда объединял разрозненное в единую систему. Это становится заметно, если почитать любую его работу: во всех обязательно найдутся продвинутые теоретические мысли. Он очень глубоко погружался в культуру, литературу, искусство, музыку. У отца даже есть несколько статей о Шостаковиче, где также представлены его собственные теоретические взгляды. Конечно, хотелось в каком-то смысле этому подражать.

Игорь Ростиславович очень любил рассказывать разные вещи, и про науку, и про историю. Обычно это происходило за ужином или за обедом. Это была своего рода традиция. Между тем, традиции он формировал скорее не в семье, а в рамках своей научной школы. Родные не были в них вовлечены. Например, к нему на дачу часто ездили его ученики. Они собирались там на несколько дней, устраивали мини-конференции, рассказывали друг другу о своих работах. Одним из участников этих встреч всегда был любимый пес отца — ньюфаундленд по кличке Дайв.

Помню, как в детстве он постоянно подсовывал мне разные книжки. А еще отец очень любил сказки, видимо, на это повлияло филологическое образование бабушки. У него всегда были собственные теории об их происхождении. Игорь Ростиславович искал в сказках разных народов какие-то аналогии, сопоставлял их с верованиями или религиозными мотивами. Когда я был совсем маленьким, он читал вслух, а после того, как стал старше, пытался привить любовь к чтению своеобразным способом. У него в домашней библиотеке были какие-то книжки из-за границы. Одна из книг, кажется, на польском языке, рассказывала о рыцарских временах. Видимо, особой ценности она не представляла, потому что папа вырезал из нее картинки с рыцарями и сочинил сюжет для меня. Почерк у него был очень плохой, что я от него унаследовал, поэтому текст писала мама. Так он сделал мне две книжки с историями о храбрых рыцарях, что произвело на меня сильное впечатление и вызвало интерес к самостоятельному чтению.

Антон Шафаревич: Когда пришло время делать свой выбор, я не испытывал сильного давления со стороны отца. Мой отец следовал примеру деда и никогда не навязывал свое мнение. Давление, как это ни удивительно, оказывалось со стороны бабушки, жены Игоря Ростиславовича. Она говорила, что кто-то должен обязательно продолжить его дело. Это вызывало во мне легкое беспокойство.

Кроме того, когда ощущаешь вокруг себя масштабы личности деда и отца, появляется некая ответственность. В ней есть положительная и отрицательная черты.

Помню, как в седьмом классе я участвовал в соревнованиях, в котором участники делятся на две команды и по очереди решают задачи, после чего объясняют решение. В момент представления решения у доски, я понял, что ошибся. После ко мне подошел один достаточно известный математик и сказал, что нельзя позорить фамилию. С одной стороны, это было обидно. Но в чем-то он был прав.

Когда становишься частью научной династии, нельзя позорить родственников. В то же время это открывает для тебя некоторые двери. Например, появляется возможность познакомиться со многими знаменитыми учеными. Они интересуются жизнью нашей семьи, вспоминают дедушку и его вклад в науку.

Как ни странно, на каком-то подсознательном уровне я действительно стал заниматься направлением, которое начал развивать мой дедушка. Когда я выбирал научную группу, то точно знал, что не пойду на кафедру папы, потому что он там работает. При этом мне всегда нравилась именно алгебра. В какой-то момент, я подумал, что на кафедре, на которой дедушка работал уже очень давно, мне будет не так волнительно. Конечно, там меня окружают люди, которые его хорошо знали. Но этот выбор был совершенно естественным.

Благодаря поддержке Фонда я работал по проекту, посвященному алгебраическим моноидам. Существует известная теория алгебраических групп, развивающаяся еще с XIX века. Алгебраический моноид можно рассматривать как ее обобщение — более общую конструкцию. Это достаточно малоизученная область, но я надеюсь, что мне удастся здесь продвинуться. Сейчас я продолжаю эту работу в рамках нового проекта, поддержанного РНФ.

Андрей Шафаревич: Я, конечно, поддерживаю выбор сына. Но мне также была близка идея моего отца: не хотелось оказывать давление на детей. При этом сразу было ясно, что Антона Андреевича привлекает именно математика. Я видел это буквально своими глазами. Трое моих детей иногда приходили в университет на «Малый мехмат МГУ» — математические кружки по субботам. Это совпало со временем, когда стали появляться первые персональные компьютеры и игры для них. У нас дома техники не было, а на кафедре только поставили. Поэтому наши походы на Малый Мехмат состояли из двух этапов. Сначала дети решали задачки, а потом приходили на кафедру поиграть в игры. Два старших сына участвовали в этом исключительно из-за второго этапа. Антону же был интересен первый.

Андрей Шафаревич: Отец не просто объяснил, что такое наука, а, скорее, дал почувствовать, что она собой представляет. Есть разные точки зрения на то, когда возникла наука. По одной из концепций, она зародилась в определенном кружке, который основал конкретный человек. Считается, что это был Пифагор.

Главный посыл мыслителя был в том, что наука строится на теориях — стройных системах, включающих множество этапов: одно вытекает из другого, у всего есть внутренняя логика и цели, к которым движется решение. Отец любил приводить слова одного из прежних заведующих кафедрой алгебры, где он работал, и где теперь работает Антон Андреевич, математика Александра Куроша. Тот говорил: «Математика делится на философию и бухгалтерию. Если убрать теорию, останется только бухгалтерия».

Тут я могу сослаться на другого великого ученого — Анри Пуанкаре. Им написано множество философских рассуждений о науке, но одна мысль особенно интересна: как работает математическое мышление.

Когда он размышлял над проблемой, в какой-то момент мозг начинал выдавать огромное количество вариантов ее решения. Но если бы он перебирал их все, не хватило бы никакой жизни. Он предположил, что в подсознании существует барьер, который сразу отсеивает большую часть возможностей, оставляя лишь немногие. И этот барьер — не логический, а эстетический. Варианты, которые не проходят проверку красоты и эстетики, отметаются. Наверное, именно чувство этой красоты сильнее всего проявляется в том, что остается после человека — в книгах, в мыслях, в научной традиции.

В наследство от Игоря Ростиславовича нам досталась библиотека. Сейчас мы с женой живем в квартире, где жили мои родители, и книги занимают там почти все пространство. Среди них много изданий на иностранных языках, на темы, далекие от большинства, и, честно говоря, сомневаюсь, что многие из этих книг когда-нибудь еще кто-то будет читать, ведь почти все есть в электронном виде. Но эта библиотека очень дорога мне. Она буквально хранит дух предков, и, как бы ни менялась жизнь, рука не поднимается что-то из нее убрать.

Когда мой отец начинал заниматься алгебраической геометрией, он фактически с нуля создал в нашей стране научную школу. Изучать приходилось по иностранным журналам, шаг за шагом вникая в область, разбираясь самостоятельно, переводя и осмысливая.

Сегодня такое трудно представить. Интернет буквально переполнен руководствами и учебными материалами: любую книгу или статью можно найти онлайн, на любую тему доступны лекции — от вводных до продвинутых, от великих ученых и ведущих преподавателей.

Антон Шафаревич: Я полностью согласен с отцом. Сейчас математикой занимается гораздо больше людей, и она действительно стала более раздробленной. Появилось множество направлений, и иногда трудно увидеть за ними какую-то единую фундаментальную идею, понять, куда все это движется. Конечно, есть разные концепции и попытки строить большие теории, но в целом математика развивается уже не усилиями отдельных великих ученых, а за счет множества сообществ и исследователей, работающих над своими темами.

Из-за этого сложнее выбирать направление. Когда приходит время определяться, молодой ученый почти ничего не знает. Чтобы действительно войти в область и укорениться, нужно много времени — за год или два этого не сделать. К счастью, в моем случае все вышло естественно: я выбрал научного руководителя еще студентом, мы начали работать над задачами, и постепенно я узнавал о новых, актуальных направлениях.

Особое чувство я испытал, когда мы опубликовали первую статью. Получить отзывы рецензентов, пусть и со множеством замечаний, было невероятно приятно. Еще важнее оказался момент, когда удалось уже самому поставить задачу и написать статью самостоятельно — это был настоящий рубеж. Радостно, когда узнаешь, что твоей работой кто-то интересуется, цитирует ее. Недавно мне написал американский исследователь, предложил встретиться и обсудить результаты.

Андрей Шафаревич: Жить рядом с таким человеком, как Игорь Ростиславович, это огромное счастье, немногим выпадает такая удача. Я действительно многое от него перенял, и, конечно, ловил себя на мысли, что хочется хоть немного приблизиться к тому уровню, которого достиг отец.

Быть частью научной династии, расти рядом с таким человеком, продолжать соприкасаться с его научной школой — это настоящее благословение. Однако никакая династия сама по себе не гарантирует успеха. В науке самое важное — любопытство и любовь к самому делу. Я не знаю, откуда они берутся — из генов или из личной страсти, да и разница тут не так важна. Главное, чтобы наука была интересна и приносила радость.

Есть множество историй о самородках, которые выросли в бараках, а потом стали великими учеными. Такое тоже случается.

Антон Шафаревич: Думаю, что одно из главных преимуществ того, что растешь в семье ученых, — это ощущение реальности этой профессии.

Ученый — это не какой-то недосягаемый образ «царя или Бога», а вполне реальный человек. Я видел, как мои одноклассники, у которых в семье не было ученых, относились к этой карьере с удивлением. Для них путь в науку был чем-то непонятным, о чем они даже не задумывались. И до сих пор многие спрашивают: «Хорошо, вы пишете статьи, а деньги-то откуда?»